Овечка в волчьей шкуре.

Раздражает. Раздражает монотонный писк аппарата. Раздражает. Раздражает сухость во рту. Раздражает. Раздражает свет падающий на глаза. Раздражает. Раздражает боль во всем теле и тяжесть. Тяжесть. Она везде. В голове, которую не поднять; в руке, которой не помахать; в пальце, которым не шевельнуть; в веках, которые не приоткрыть; в ногах, которые не спустить вниз; в языке, которым не издать ни звука. Сглотнуть. Не получается. Чувствую в горле шланг. Злюсь. Пытаюсь лечь удобнее, чтобы скинуть "одеяло боль", прижавшее меня со всех сторон. Не получается и понимаю, что я дернулась на какой‐то жалкий миллиметр. - Она пошевелилась! - слышу я мужской голос. Приложив все силы, открываю глаза. Громко сказано. Сил хватило лишь на то, чтобы оторвать ряд верхних ресниц от ряда нижних. Смотрю сквозь ресницы. Все размыто. Не сфокусироваться. В комнате либо три, либо два человека, они приближаются ко мне. - Белла! - зовут меня. И снова бесит этот писк. Белла... Белла... Это я. Тени приближаются. Я теперь вижу, что в комнате мои мама и папа. - Папа, - шепчу я. Но это не получилось, я просто два раза шевельнула губами, как рыба, выкинутая на берег, ни разу не издав звука, даже хрипа. Что уж говорить о том, чтобы спросить, что со мною? Почему я здесь? Хочется плакать от боли, глаза тяжелеют, я их прикрываю, но они так тяжелы, что открыть не могу. *** Открываю глаза. В этот раз легче. Снова в помещении кто‐то есть. Сфокусироваться легче. - Папа, - и о Боже, я слышу свой хрип, наконец-то. - Белла! Она очнулась! - Да, - гордо хриплю я, стараясь изо всех сил. Мне сравнительно лучше, чем... вчера? час назад? неделю назад? Чем тогда, в прошлый раз когда я очнулась. Трубки в горле нет, потому то и могу хрипеть. Может получится сесть? - Стой, доченька, не утруждайся так! Это мама. Пытаюсь повернуть голову, но все-таки устаю. Засыпаю. Писк. Остановите его. *** Может ночь на дворе? Папа в кресле явно спит. Я вижу это, подглядев сквозь ресницы. Пытаюсь присесть, не делая резких движений. - Белла! Медленно поворачиваю голову к углу, противоположный тому где спит папа; туда откуда доносится голос. - Белла, может тебе полежать? В углу комнаты стоят два парня, озабоченно смотря на меня. Один бледен, с бронзовыми локонами и золотистыми глазами неестественного оттенка. Второй красив точно также, при этом противоположен первому. Он накачан, что заметно даже под белым халатом, накинутым на плечи, его кожа темного цвета, глаза черны, как и волосы, отстриженные в короткий ежик. Я со смущением прикинула, насколько ужасна сейчас я, и что эти двое делают в моей палате? Палата. Я в палате. Почему я здесь? - Папа? - в хрипе слышна паника. - Белла! Тебе лучше? Могу признаться, что да. Но мысль о том, что болит все тело, особенно левая часть, которой вообще не шевельнуть, вводит меня в тугой страх, ощущаемый физически. - Что со мной? - наконец мне удается оглядеть себя, замотанную то в бинт, то в гипс. А там где кожа не покрыта бинтами, везде торчат иголки-системы. - Бела, детка, ты главное не волнуйся! Главное ты жива... - Я инвалид? - взвизгнула я, понимая, что со мною говорят так, будто готовят к чему-то. - Нет, слава Богу, нет! Ты же знаешь, я не умею красиво говорить, а мама как раз отъехала передохнуть. - Белла, все самое страшное уже позади. Ты идешь на поправку, - прозвучал бархатный голос. Повернувшись, я поняла, что говорит светлый красавец. Темный одарил его тяжелым взглядом. - Что со мной? Последствия чего это? Я с парашюта прыгнула? Трое озадаченно переглянулись. - Позову-ка я Карлайла, - словно пропел обладатель баритона и скрылся за дверью. Качок приблизился ко мне, я невольно сжалась. - Белла, а ты не помнишь? - спросил с хрипотцой в голосе, темный красавец. - Не помню чего? Вернулся светлый красавец в сопровождении еще одного красавца, как выяснилось врача. Это троица что, особая бригада для понижения самооценки больных? Нельзя быть такими привлекательными. А дальше начался долгий неприятный разговор. Я попала в аварию, которую не помню. Врач решил, что это нормально и предсказуемо с моими травмами. Но приятного для меня мало... Я потеряла память... Пусть даже по поводу аварии, которую возможно помнить куда хуже... Но получалось, что авария - это не единственное, что я забыла. Все красавцы в комнате были убеждены, что я должна их помнить. Но единственный человек, которого я здесь помнила - это папа. Доктор, назначив лекарства, скрылся из виду. Светлый красавец, горько усмехнувшись, вдруг сказал: - Может, оно и к лучшему? Я нахмурила брови, не понимая о чем он. По вопросам, задаваемым мною, получалось, что он мой одноклассник. Так он ответил. А потом резко встав, он приблизился ко мне, и под злым взглядом темного красавца, одарил поцелуем ледяных губ мой лоб. Затем молча направившись к двери, бросил мне печальное "Прощай", заглянув по самую мою душу своими золотистыми глазами, тонущими в тоске. - Пока, - пожала я плечом, так как помахать ладошкой была не в силе. Вскоре меня покинул и озадаченный темный красавец, обещав вернуться завтра. Я же все думала, пытаясь хоть что‐то вспомнить, но сразу же натыкалась на головную боль, и этот барьер не давал мне заглянуть в мое прошлое, поднять занавес хоть чуть-чуть. А после таблеток, которые были огромны настолько, что даже проглотив их, я все еще чувствовала их в горле, вновь заснула.