Овечка в волчьей шкуре.

Я перестала пропадать в забытье; теперь разделяла сутки на день и ночь, а когда засыпала, знала, что сплю; засыпала сама, а не с кончика иглы. Ждала посетителей, и ждала, когда же смогу отправиться домой. Маме я отказала ехать с ней во Флориду, и ей вскоре пришлось покинуть меня, после моей выписки, которую я не забуду никогда. Помогал нам выезжать Джейкоб. Оказалось так зовут темного красавца. Светлый так больше и не появился. А Джейкоб был у меня каждый день, а при выписке лично выносил меня на руках, от чего я покраснела до кончиков волос. Но Джейкоб был невозмутим, утверждая, что мы лучшие друзья. И лишь этой выпиской не ограничилось дело. Он навещал меня и в отчем доме, каждый день. Если в первый раз увидев его я дико засмущалась, то постепенно, общаясь с ним, я правда сдруживалась с ним, забывая о всей своей боли при нем. А когда я хромала по дому, еле перетаскивая левую ногу, он предлагал перенести меня на руках. - Мне неловко, Джейкоб, - смущалась я, пригрозив, что стукну его по голове костылем. - Мне не привыкать, - отмахнулся он. А о чем он тогда говорил, я поняла лишь спустя несколько дней, когда навестить меня приехал его отец Билли, который был в инвалидной коляске. Когда я увидела этого статного мужчину, я поняла, что помню его, но как‐то отдельно, без Джейка. Каждый раз, когда меня покидал Джейкоб, я погружалась в свои грустные мысли, пытаясь вспомнить хоть что‐то, доводя себя до ужасных головных болей. Каждую ночь я видела странные обрывки снов. Но папа не понимал ничего из того, что я рассказывала. Он не понимал, кто же такая девушка с огненно-красными волосами, которую я боюсь; почему мне снятся волки; что за камень я вижу; и почему кричу "Третья жена"; почему я вижу белого красавца сияющего словно бриллиант; и что за люди в черных балахонах с красными глазами, глядящими на меня из-под капюшона. Все это не имело объяснения, и вместо того чтобы что‐то вспомнить, я просто злилась, надеясь, что скоро придет Джейкоб и развеет своей улыбкой мою злость. Так прошло два месяца. Лето закончилось и Форкс преданно шел навстречу осенним дождям, срывая с деревьев последние непослушные листья. Тринадцатого сентября мы собирались отметить мой день рождения. Все мои бывшие одноклассники отчалили из Форкса, чтобы продолжать учебу. Я же была вынуждена этот год перетерпеть и подавать заявления в следующем. На мой день рождения собрались Билли и Сью с сыновьями. Ужин мы заказали из ресторана, так как хоть с меня и сняли гипсы, но нагружаться я не могла. После праздничной трапезы, Сью доброжелательно перемыла всю посуду, Билли обещал заварить чай. Джейкоб предложил вытереть вымытое. Мы стояли с ним на кухне. Он, как и обещал, вытирал тарелки, я же, на правах больной именинницы, стояла без дела, просто беседуя с ним. Когда он дотер последнюю тарелку и почти бесшумно поставил ее на общую стопку, между нами зависла какая‐то тишина. - Спасибо, - почему‐то шёпотом сказала я, чувствуя, как электризуется воздух между нами. Он приблизился ко мне, глядя в глаза; сразу почувствовался жар, излучаемый им. Я прикрыла глаза, слегка откинув голову назад. Почему бы и нет? Я давно ловлю себя на мысли, что этот еще школьник мне очень привлекателен и притягателен, и где‐то там в душе даже надеялась, что возможно я ему тоже интересна, иначе стал бы такой качок возиться со мною, приглашать в Ла-Пуш и часами сидеть со мною в гараже или у берега океана, удивляя меня своим теплом жаром; я чувствую между нами взаимный интерес и что‐то еще... Додумать не успеваю. Его пальцы касаются моих губ, обжигая меня, и я готова принять его губы. Он чувствует это и сразу же наклоняется ко мне, накрывая мои губы своими. Я и Джейкоб. На кухне. Я и Джейкоб. Поцелуй. Я. Джейкоб. Кухня. Первый поцелуй. Вместо того чтобы растаять как шоколад в его горячих объятиях, я напрягаюсь. Меня накрывает с головой странное чувство дежавю, словно пытаюсь что‐то вспомнить, но меня отвлекают губы Джейкоба, которые так жарко приникли к моим губам, заставляя меня отвечать на ласки. В закрытых глазах, словно на моих веках изнутри, я вижу нас. Я и Джейкоб. И перед глазами вспыхивают красные волосы, огненные локоны. Я в страхе выдыхаю. Но Джейкоб не понимает этого и принимает мой вздох за нечто иное, продолжая целовать меня. Я наклоняю голову на бок, чтобы отдышаться. Ему передышка словно не нужна, его горячие губы плавно переходят на мою шею, и словно пробуя меня на вкус, он касается меня языком. Это заставляет меня все забыть, и как-то непроизвольно раздвинуть колени. Джейкоб подхватывает меня и сажает на стол за моей спиной, сам же удобней встает между моих ног, прижимаясь ко мне и не переставая целовать меня в вырез рубашки. Его ладонь, придерживающая мою спину, плавно скользит по моей спине, и через мгновенье я чувствую его жар не через ткань рубашки, а на своей голой коже, ровно также, как и вторую его руку, на своем животе. - Джейкоб, - простонала я, пытаясь его о чем-то попросить, хотя не успела подумать: просить остановиться, так как уже чувствую, что хочу этого парня или просить уже сделать это со мной, так как уже невмоготу терпеть эти сладкие прикосновения? - Kwe' kwowle, - прошептал он у моего уха, и прикусил мочку. "Kwe kwowle"... Меня словно по голове ударили. Я не знаю квилетского, но я знаю, что он говорил мне уже эту фразу. Здесь, на кухне. Я. Джейкоб. Кухня. Поцелуй. "Kwe kwowle". Задыхаясь от воспоминаний, поворачиваю голову набок. Натыкаюсь взглядом на телефон. И хоть на кухне слышно лишь наше громкое дыхание, я словно слышу, как звонит этот телефон. - Эдвард! - вырывается у меня. Тогда звонил Эдвард! Джейкоб не мог не услышать. Он замирает на месте, перестав играть пальцами с застежкой моего бюстгальтера. Я же сидя на месте, все еще держась за его плечи, словно смотрю кино в режиме "быстрая перемотка".