Вопрос выбора

«Наверное, я умер». Простая мысль набатом звучит в голове. Стучит в висках, отдается где-то у сердца. Козловский сидит в кресле, откинув голову на спинку. Железная кружка мерно стучит о деревянный подлокотник, это просто руки трясутся. Ему действительно кажется, что он погиб. Исчез, растворился в этой игре, в этом фильме. В Харламове. Его словно размазали тонким слоем, стерли. Эмоции не его, мысли не его. Все чужое, все. Очередной съемочный день кончается, а он не может выйти из роли. Не получается. – Дань? – его кто-то зовет. Он слышит, но не отзывается. До сознания не доходит, что это его. – Козловский! Он даже не открывает глаз. – Харламов! – резкий оклик. Данила тут же дергается, вскидывается. Меньшиков стоит совсем рядом, засунув руки в карман брюк. Козловский медленно соображает, выдыхает отрывисто: – Не. Зовите. Меня. Так. – Да пожалуйста, – легко соглашается Олег. – Только в кадре, обещаю. Ты чего домой не идешь? Если бы он сам знал. Он только пожимает плечами, но послушно встает, отставляя кружку на столик. – До встречи, – бросает Меньшиков, разворачивается, направляясь к двери. – Олег Евгеньевич! – Данила произносит, не дав себе подумать. Меньшиков разворачивается, вопросительно вскидывает брови. Козловский тяжело вздыхает, произносит с трудом: – А скажите, у вас было такое, что из роли выйти не получается? Нужно бы сказать что-то еще, но он теряется. А Олег, кажется, и так все понимает. Хмурится, так по–Тарасовски хмурится, чтоб его. – Харламов? – коротко так. Даня кивает. – Плохо, – Меньшиков кусает губу. – У меня-то было, только тебе это ничем не поможет… Сам, Дань, сам. Козловский сжимает зубы, трет ладонями лицо, снова кивает: – Да. Я понял. До свидания. Олег, кажется, собирается что-то сказать, но молчит, уходит быстро. Даня ждет минуты две, выходит. Идет домой пешком, по темным улицам. Пытается прислушаться к себе. Внутри буря эмоций, ощущений, чувств. И одновременно пустота какая-то. Он отламывает ветку с дерева, зачем-то тащит ее за собой. Вдруг понимает, что ему просто не хватает тяжести клюшки в руке. Ругается вслух, отбрасывает ветку. Хочется кричать, громко, во все горло. Или наоборот, сжаться в комок, исчезнуть. Умереть окончательно. Он опускается на деревянную лавочку рядом с покореженной детской песочницей. Шепчет тихо: – Уйди. Пожалуйста, если ты там действительно есть, уйди из меня… Прошу. Я жить хочу. Жить и играть… Ох, неееет… Он опускает голову, утыкаясь лбом в колени, осознавая, что только что сказал. И тут же пытается себя оправдать. Тогда, на тех съемках, Меньшиков просто раз десять на разные лады повторил эту фразу. Вот и въелась. Всего-то. Какое жалкое оправдание. Он бесцельно бродит по дворам, улицам. Разговаривает вслух, сам с собою. – Идиот ты, Козловский. Дилетант. Нельзя же так… Это пройдет, всегда проходило. Все заканчивается, и это тоже. Да, он выпросил три выходных. Ему это нужно – отдохнуть, расслабиться, забыть хоть на какое-то время. И в первый же день, рано утром срывается из дома. Зачем-то едет на кладбище. На Кунцевском тихо, ветрено. Найти нужное место без подсказок не так-то просто. Даня долго стоит, глядя на памятник, не решаясь подойти близко. Потом садится прямо на мрамор, ставит две рюмки, наливает водку. Поднимает голову, щурится. Произносит тихо: – Вы простите… Я тут выпью, ага? – он заливает в себя рюмку. – Закуску-то я и не взял. Ну не дурак ли, а? Запинается, опускает голову. Снова и снова читает надпись «Заслуженный мастер спорта СССР, двукратный олимпийский чемпион, восьмикратный чемпион мира…» И так далее. – Можно на «ты», да? – произносит Даня, выпив, рюмки три. – Откуда ты взялся такой, м? Надо же верить, что все неслучайно и все такое… Он отползает подальше, чтобы видеть памятник. – Прости. Я виноват, да. Но уйди ты из меня… Пожалуйста. Хотя бы когда я это все закончу. Телефон разрывает тишину кладбища, Козловский бурчит тихо: – Извини, – собирается уже отключить. Но на экране надпись «Олег Евгеньевич». – Да? – Козловский, слава Богу… Ты где? – У меня выходной. – Ты где? – настойчиво так. Вот что ему нужно? – На кладбище, – отвечает честно и отключается тут же, даже телефон вырубает. – Все, больше никаких звонков. Он сидит так долго, не следя за временем. Молчит, смотрит в одну точку, пока за спиной не раздаются шаги. Даня оборачивается резко. Меньшиков стоит, загораживая солнце, перекидывая во рту травинку. – Я так и думал, – он вдруг опускается рядом. – Как вы меня нашли? – удивленно выдыхает Козловский. – Кладбище. Ты недавно говорил, что не можешь выйти из роли… Даня молчит, не может подобрать слова. Надо же было Олегу сделать такие выводы. – Ну так что вы тут? Пьете? – у него спокойный, тихий голос. – Пью, – отзывается Козловский. – Знаете, я сам не понимаю, зачем я здесь. А еще мне стыдно. – Верю. Мне вот тоже. И снова тишина. Меньшиков поднимается, тянет Козловского за собой. – Пошли, не нужно тут сидеть… – Откуда вы знаете, что мне нужно? – А ты просто поверь, – он тянет его за руку. Бутылка водки остается на мраморе. Даня пытается дернуться, но Олег перехватывает его за плечи, произносит резко: – Не оборачивайся. Он не оборачивается, нет. Послушно идет за коллегой, доходит до его машины. – Садись. Едут в тишине по переполненным улицам, застревают в пробке. – Зачем вы приехали? – тихо спрашивает Даня, оборачиваясь к Меньшикову. Тот держит руль одной рукой, все еще перекатывает во рту сухую травинку. Волосы у него растрепаны от ветра, воротник куртки поднят. И смотрит он только на дорогу, чуть щурясь. – Спасать тебя надо, Дань. Точно как Харламова. – Куда мы едем? – Ко мне. Козловский хочет спросить зачем, у него вообще еще сотня вопросов. Но это все потом. Олег открывает ключом дверь в квартиру, пропускает Данилу вперед. Они устраиваются на кухне, за столом. Меньшиков возится с чайником. Даня смотрит на его руки с закатанными рукавами рубашки, на открытые запястья. Сколько они знакомы? Не заочно, не шапочно, а вот так. Он даже не помнит. Меньшиков – часть его самого. Как Тарасов часть Харламова. Так глупо звучит, но ведь все верно. Даня помнит Валеру в сценарии. Как тот вливается в Тарасова, даже фразы его повторяет. Как и сам Козловский. – Жизнь актера и опасна и трудна, – смеется Меньшиков хрипло. Он где–то голос сорвал, говорить тогда едва мог. – Жизнь актера и опасна и трудна, – произносит Даня, хромая на фальшиво-сломанной ноге. Меньшиков поддерживает, помогает. Подсовывает в руки необходимую кружку кофе. Просит о перерыве за секунду до Козловского. Приходит на час раньше – прорепетировать самую сложную сцену. И благодарность словами не выразить. И вмешивается еще что-то, такое же невыразимое… – Спасибо, – удивленно протягивает Даня, принимая большую кружку кофе. С молоком, но без пены, точно, как он любит. – Пей давай, – Меньшиков пьет черный, без сахара. – Я же пьяный, сейчас развезет, – отзывается Козловский, но отпивает пару глотков. Вкусно. – Какой ты пьяный, не смеши. Даня мешает ложечкой кофе, по часовой два раза, против один. По часовой, против. Сахар наверняка давно растворился. Козловский снова отпивает. Меньшиков смотрит в кружку, волосы падают на лицо, закрывая от глаз. Хочется протянуть руку, отодвинуть темные прядки. – Зачем мы сюда приехали? – Кофе пить, – смешок тихий. – Не вкусно? – Вкусно, спасибо. Он уже говорил спасибо, да. Кофе кончается быстро, Данила кидает быстрый взгляд на Олега. – Ну рассказывай, – тот подхватывает обе кружки, убирает в раковину. – Что? – Все по порядку. Что с тобой творится? Меньшиков стоит, опираясь на подоконник. Такой вытянутый, спокойный. На лице написано только внимание, готовность выслушать. А тонкие пальцы нервно теребят край рубашки. Данила это видит и чувствует, как у самого дрожат руки. – Если бы я сам знал. Я потерялся, запутался. Не понимаю, где я, а где Харламов. И остался ли я вообще. Я не знаю, что делать. Мне уже ничего, кроме этих съемок не надо. Я с ума схожу, да?... Он говорит, кажется, несколько часов. Снова и снова повторяя одни и те же слова. Эмоции захлестывают, фразы сами выскакивают. Только выплеснув все, что было на душе, Данила замолкает. Ошарашенно смотрит прямо перед собой, переводит взгляд на улыбающегося Меньшикова. Стало легче, намного легче. – Спасибо, – в третий раз за сегодняшний день произносит он. Меньшиков делает два шага к нему, зачем–то опускает рядом на корточки. – Данил, слушай меня. Так бывает. Лично у меня даже довольно часто. Так нужно, понимаешь? Нужно вживаться в роль, жить ею. Только тогда у тебя все получится так, как должно получиться. Это вопрос выбора, понимаешь? Каждый актер должен выбирать, проживать ему роль за ролью и гробить к черту свое здоровье и свои нервы, или только представлять все это отдельно от себя, стороною. Ты прости, но сейчас все больше вторых. Козловский жмурится, закрывает лицо ладонями. – Это сложно. – Несомненно. Еще как. Может, ты умрешь годам к пятидесяти из–за этого, но твои роли запомнят надолго. Вот подумай об этом. Данила, так и не открывая глаз, слышит, как поднимается Меньшиков, садится на соседний стул. Чувствуется вдруг легкое прикосновение к волосам. – Помнишь, ту сцену? Ты жить должен. Жить и играть. И делать выбор каждый день. Это и про тебя, Данила. Да про всех это, на самом деле… Козловский судорожно вздыхает, вдруг порывисто дергается, обнимает Меньшикова, утыкаясь лбом в плечо. – Олег Евгеньевич, вы… вы невероятный. – Ну тихо–тихо, Дань, – Меньшиков легко поглаживает его по спине. – Все хорошо. Данила отстраняется, заглядывает в темные глаза и видит там что–то такое, от чего по спине бегут мурашки. Разжимает руки, словно испуганно. Олег, кажется, ничего не замечает, кивает чему–то. – Я… я пойду, ладно? – он сам не понимает, почему вдруг бежит и куда торопится. – Конечно, – Меньшиков, кажется, ничуть не расстроен. Козловский прощается быстро, спускается вниз. Пытается понять, что это было за странное ощущение. И вспоминает. Именно так дергается что-то внутри, когда падаешь с крутой американской горки. Или когда ты летишь в автомобиле на бешеной скорости. Когда впервые целуешь любимую девушку. Последнее сравнение заставляет сердце замереть на долю секунды. Неправильное сравнение, ненужное. И как раз самое точное. – Только не это, – сдавленно шепчет Данила, замирая посреди улицы. – Не надо.