Вопрос выбора

Два дня в гордом одиночестве. В пустой квартире. В Питере. Данила долго сидит перед включенным компьютером с бутылкой пива. Он уже перечитал и пересмотрел, кажется, весь материал о Харламове. О Тарасове. О том хоккее. Еще до съемок все это искал и находил. А сейчас снова. Это просто необходимо еще раз. Уже с другим отношением. Теперь нужно не просто понять, что это были за люди, что за время. Нужно прочувствовать, осознать, что с ним самим сейчас творится. Какое-то раздвоение сознания на свое-чужое. В поисковой строке раз за разом… «Валерий Харламов». «Анатолий Тарасов». «Советский хоккей». Пальцы замирают над клавиатурой в очередной раз. Чего-то не хватает. Или кого-то. Какой-то маленькой детали, чтобы окончательно сойти с ума и исчезнуть просто. Козловский набирает медленно, буква за буквой: «Олег Меньшиков». Спустя несколько часов Данила словно выныривает, чтобы хватнуть воздуха. Дышать тяжело, перед глазами только он, Олег Евгеньевич. Фильмы, интервью, снова фильмы. Его словно затянуло в этот водоворот. Крохотная щелочка в чужую душу. Почему он никогда не смотрел ничего кроме самых известных фильмов? Почему сейчас это казалось таким нужным? Кофе горячий. Черный, без сахара. Проклятый вопрос «почему?», кажется, разъедает мозг изнутри. Козловский смотрит на экран. Темные глаза, те самые, которые были совсем рядом. Тогда казалось, что отвести взгляд просто невозможно. И засыпает он с включенным компьютером, вырубившись, едва голова коснулась подушки. Во сне видит темный силуэт впереди. Человек стоит спиной, лица не видно. Только смутные догадки. - Анатолий Владимирович! – это его голос. Но кричит не он, кто-то другой. – Анатолий Владимирович! Данила делает шаг ближе, фигура не приближается. И он кричит сам: - Олег Евгеньевич! Темные глаза, те самые… Козловский резко просыпается, разглядывает стену напротив. В темноте все равно ничего не видно. Поворачивается к часам, проспал он всего полчаса, максимум. Он так и не смог уснуть. Ни в эту ночь, ни в следующую. Ему постоянно снится этот взгляд. Сильные руки. Спокойный, бархатный голос. Он тянет ладонь, хочет коснуться. И просыпается за секунду до касания. Это похоже не помешательство. Это страшно. Лучше вообще не спать. А съемки идут, они ждать не могу. Козловский снова в Москве, в светлом костюме Харламова, с сумкой на плече. В сценарии все просто до отвращения. «Обернулся, кинул сумку, подбежал, обнял…» Ну и текст, само собой. Текст это самое сложное, наверное. Вот только Данила никак не может до него дойти. В очередной раз оборачивается, кидает сумку. - Стоп! – окрик режиссера заставляет дернуться. – Даня, нет! Все не то. Козловский вздыхает, трет виски. Это, кажется, седьмой дубль. Очень хочется спать. А еще хотя бы кружку кофе. - Ну что я не так делаю? Казалось бы, чего проще: обернуться, посмотреть на «Тарасова», сбросить сумку? - Ты куда смотришь? – режиссер подходит ближе, хмурится. - В смысле? - Харламов твой на кого оборачивается? - На… на тренера, - удивленно отзывается Данила, не понимая, что от него хотят вообще. - Вот именно. На своего тренера, на дорогого ему человека. Ты понимаешь, что это Тарасов сделал все, чтобы Валера оказался в Канаде? А ведь сам он никуда не полетел. - Да понимаю я все, - бурчит Козловский, сдерживая эмоции. Объясняют, как ребенку, как первокурснику. - А если понимаешь, какого хрена ты так играешь? Смотришь своими стеклянными глазами. Я потом как буду тебя крупным планом показывать, если у тебя глаза пустые, Козловский?! Меньшиков стоит в стороне ото всех, кутаясь в пальто Тарасова, наблюдает молча. Ему вообще в этой сцене играть не нужно, а до следующей дело никак не дойдет. С каждым дублем Олег хмурится еще сильнее, морщит лоб, щурится… Данила замечает это все как-то машинально, не задумываясь. И ему безумно стыдно перед партнером. Вот как раз потому, что он такой бездарный, элементарную сцену сыграть не может. - Можно перерыв? Десять минут буквально, я настроюсь, правда, - просит Козловский, отворачиваясь от Меньшикова. Режиссер тоже хмурится, но кивает: - Десять минут перерыв! Не расходиться далеко. Данила стоит на месте еще минут пять, наверное. Решается. Подходит к Меньшикову, неловко мнется. - Ну что, юное дарование, не выходит? – Олег вроде и обращается к нему, а смотрит куда-то в сторону. - Не получается. Олег Евгеньевич, что я не так делаю? – он пытается увидеть эти глаза. - Почему же ты у меня спрашиваешь? Данила не отвечает, он почему-то был уверен, что Олег знает ответ. - Давай помогу, - вдруг произносит Меньшиков. Даня, наконец, видит его внимательный взгляд, кивает. - А как? - Не обещаю, что получится. Пошли. Он тянет Козловского за собой. Что-то произносит режиссеру на ухо, тот задумчиво кивает. - Ну все. Иди, Дань, в кадр. Только теперь оборачивайся на меня. Меня-то найдешь взглядом? - Найду, - рассеянно кивает Козловский. - Отлично. И беги тоже ко мне. Вот давай, твои новые предлагаемые обстоятельства. Вперед! Меньшиков командует так резко, а сам сжимает его ладонь, крепко, ощутимо, но всего на пару мгновений. Снова вспоминаются идиотские сны. Данила подхватывает многострадальную сумку. Сашка Лобанов вопросительно вскидывает брови, Козловский только пожимает плечами. Слышит голос Лебедева. Затормозить у двери, обернуться. Меньшикова он ищет секунды три, даже вздрагивает внутренне. Олег стоит за камерой, в двух шагах буквально. Руки в карманах, смотрит прямо на него, улыбается слабо так. Даня даже забывает, что сумку кинуть надо по сценарию, сбрасывает ее, просто потому что мешается. И подбегает в Меньшикову, вылетая из кадра. Окрик «снято» едва слышит. Замирает перед Олегом, заглядывая в глаза. - Молодец, - кивает Меньшиков с улыбкой. - Теперь нужно будет только правильно меня обнять. Козловский улыбается шире, кивает. Следующий дубль снимают с первого раза буквально. Это, оказывается, так просто. Замереть рядом, судорожно вздохнуть, обнять порывисто так. Даня невольно сжимает кулаки, хочется обнять еще крепче, прижать к себе, он даже не отдает себе отчет в этих желаниях. И в носу щиплет, глаза жжет. Слова льются почти машинально. Все выходит, как должно, само собой словно. Отыгрывают всю сцену, дублей совсем немного. Кажется, Лебедев счастлив. Меньшиков вытирает глаза тыльной стороной ладони, Козловский невольно повторяет его жест. - А у вас бывает вообще, чтобы что-то не получалось? – вдруг спрашивает Данила у Олега. Тот улыбается как-то грустно, кивает: - У всех бывает. Независимо от возраста и опыта. - У вас наверняка реже, - фыркает Козловский. - Дань, мне расценивать это как комплимент? – он улыбается, насмешливо так. Данила не знает, что ответить, но ответ, кажется, и не требуется. Меньшиков уже спешит прочь, только полы пальто развеваются от ветра. Съемки продолжаются уже в павильоне. И приходится ждать, пока там все соберут. Вместо того, чтобы пойти пообедать, Данила только берет кружку кофе, пристраивается на диванчике в гримерке. Пока тихо, нет никого. Так хорошо и спокойно. И тут же, как по закону подлости, дверь открывается, почти влетает Меньшиков. Удивленно вскидывает брови, замечая Козловского. - Данила? А ты чего здесь? - Кофе пью, - Даня невольно вспоминает тот вечер у Меньшикова дома. – Вкусный. - Ну пей, - неопределенно пожимает плечами Олег. Сейчас он в клетчатой рубашке, в меховой жилетке «Тарасова». И что-то ищет на гримерном столике. – Ты очки мои не видел? - Кажется, в ящичке были, - рассеянно отзывается Данила, снова утыкаясь в кружку. Меньшиков еще что-то возится, потом вдруг спрашивает: - А что это ты одним кофе питаешься? - Бодрит. Коротко так, понятно. - Логично, - усмехается Олег, присаживается рядом на диван. – А спать ночью ты не пробовал? - Да что-то трудно, Олег Евгеньевич, в последнее время. Меньшиков молчит, выдерживая паузу словно. - А ты поспи, Данил. - В смысле? – Козловский отставляет так и не начатую чашку кофе. - Поспи. Прямо здесь. Ты же знаешь, пока кабинет соберут, пока свет настроят… Он знает, действительно. И обычно использует это время на максимум. А уж застать Меньшикова в гримерке во время такого большого перерыва просто нереально обычно. Данила размышляет пару секунд. В конце концов, почему нет? Хотя, уснет он вряд ли. Он прикидывает, как поудобнее лечь. Меньшиков улыбается, поднимается с дивана: - Устраивайся давай. И выходит из гримерки. Даня пожимает плечами, укладывается на диван. Подушек нет, не очень-то удобно. Но задремывает он быстро, хотя не засыпает пока. Снова открывается дверь. На этот раз тихо совсем. Козловский только слышит шаги, открывает глаза. Меньшиков стягивает с себя жилетку. Даня снова выпрямляется. - Что, не спится? – Олег оборачивается к нему. - Подушки нет, - находит первое попавшееся оправдание Козловский. Меньшиков садится рядом, долго смотрит на него, чуть щурясь. Произносит вдруг: - Могу предложить себя в качестве подушки, – он хлопает себя по коленям, улыбается как-то странно. То ли насмешливо, то ли вызывающе. - Уснуть у вас на коленях? – Козловский фыркает и добавляет искренне. – Как заманчиво. - Ложись давай. Мне не сложно. А Дане жутко хочется воспользоваться такой возможностью. В голове дурацкая надежда, что вот так, рядом с ним, он действительно уснет. Козловский даже не осознает хода своих мыслей, иначе не решился бы никогда. Он чуть поворачивается, устраивает голову у Олега на коленях, прикрывает глаза и бурчит тихо: - Я две ночи не спал почти… - Тем более. Я с тобой играть не буду, пока не поспишь, - в голосе слышна насмешка, но Даниле совершенно не хочется разбираться в интонациях. Ему просто тепло и даже удобно. Он проваливается в сон почти мгновенно, даже не успевая сообразить. Меньшиков сидит, глядя в одну точку. Поднимает ладонь, осторожно касается темных волос, легко поглаживая, перебирая прядки. А Даниле совершенно не обязательно знать, что в ближайший час в эту гримерку все равно никто не зайдет, никому не хочется связываться со злым Меньшиковым. И то, как сильно Олегу хотелось еще дольше побыть рядом с Даней, тоже не нужно знать никому. Козловский во сне дергается, тянет ладонь куда-то, словно пытаясь дотянуться до чего-то. Меньшиков почти машинально берет его за руку, переплетая пальцы. Хватка у Дани цепкая, сильная. Держит так, словно боится отпустить. Притягивает к груди их сцепленные ладони. Ему сейчас хорошо, он наконец-то смог прикоснуться к нему. Там, во сне. Насколько это реально он пока не осознает. Просыпается Данила с ощущением, что проспал часов десять. Пусть шея ноет, и рука, та, что под головой, затекла. Он выпрямляется, вспоминая, что да, действительно уснул на коленях у Меньшикова. И во сне тоже был он. Только на этот раз Даня не проснулся со жгучим разочарованием от того, что так и не смог дотянуться, коснуться. Неудивительно, он до сих пор сжимает ладонь Олега. А тот сидит, откинув голову на высокую спинку дивана и, кажется, тоже спит. Глаза закрыты, дыхание мерное, чуть хриплое. На лицо упала темная прядка. Губы чуть приоткрыты. Козловский медленно, осторожно отводит прядку за ухо, открывая лицо. Зачем-то скользит пальцами от виска по щеке, к шее. Даже дышать боится. Меньшиков судорожно вздыхает, открывает глаза. Данила совсем перестает дышать, хочет что-то сказать, но воздуха не хватает как будто. Глаза в глаза, долго, завораживающе. - Даня? – едва слышно выдыхает Олег. Облизывает губы, медленно скользя языком. Козловский невольно повторяет движение. Меньшиков чуть наклоняет голову и почему-то оказывается слишком близко. Слишком. Как тогда, на кухне. Отвести взгляд просто не получается. Данила сокращает расстояние в последние миллиметры, касается губами губ, целуя порывисто, не задумываясь. Сейчас это нужно, это кажется правильным. Губам горячо, почти больно. Поцелуй резкий, неловкий. А Олег подается ближе, приоткрывает губы и отвечает, прижимаясь теснее, царапая ногтями тыльную сторону ладони, сминая в руках Данину рубашку. Думать некогда, мыслей нет. Только вкус чужих губ, чужие руки и шумное, прерывистое дыхание. Меньшиков отстраняется первым, отдергивает руки и выдыхает резко: - Ты что делаешь?