Вопрос выбора

Олег молчит долго. Данила чувствует, как упираются в грудь ладони, слышит тихий голос: - Отойди. Отстраниться не так-то просто. Отпустить невозможно. Он же только сейчас дорвался, поймал, взял, наконец. Козловский опускает взгляд, разжимает руки нехотя. На белой рубашке на несколько секунд еще остаются четкие следы от его пальцев. Даня отворачивается, садится на ближайший стул. Неужели он все не так понял? Ведь то, что он чувствовал, было настоящим, живым. Искренним. - Данила, ты что делаешь? – тихо и до отвращения спокойно спрашивает Меньшиков. – Думать не пробовал? И вот от этого его спокойного, почти ласкового тона хочется что-нибудь разбить. Или встряхнуть его самого. Снова впечатать в стену, чтобы выбить эту наигранность, фальшь. - Что я не так сделал? Вы, по-моему, совсем не были против… Что он несет вообще? Тут же хочется зажмуриться и закрыть голову руками, словно прячась. - А ты у меня спрашивал разрешения? – в голосе Меньшикова слышится насмешка. – Кажется, ты мне не оставил выбора. Данила вскакивает резко: - Да что вы говорите? А это разве не вы уложили меня спать у себя на коленях? Не вы запретили всем заходить в гриммерку? Вы ведь должны были понимать, какие слухи могут появиться. Или вам плевать?! Козловский кричит, злится. Олег едва сдерживает вздох. Он действительно не подумал об этом, а надо было. С его-то репутацией… - Тихо-тихо, - смеется Меньшиков, надеясь, что смех естественный. – И в мыслях такого не было. Данил, я женат, ты в курсе? Даню этот вопрос раздражает еще больше. - И что? Мало ли… Он как-то запинается, опускает взгляд. Меньшиков долго смотрит на него, кусая губы, вдруг произносит: - Переоденешься, буду ждать тебя на парковке. - Зачем? – удивленно спрашивает Данила. - В гости ко мне поедем, Данила, - фыркает Олег. – С женой тебя познакомлю. - Не надо! – он почти испуган. Меньшиков снова щурится: - Испугался что ли? На лед выйти под номером семнадцать ему не страшно, а тут… - Я поеду! – обрывает его Данила. Выходит из гримерки быстро. Лучше не думать, зачем его Олег позвал. Может он проверить хотел. Был уверен, что Даня не согласится. Козловский вылетает из здания в рекордные сроки. Меньшиков стоит у машины, кивает: - Запрыгивай. Данила послушно садится на переднее сиденье, спохватывается: - Может хоть цветов купить? - Насте-то? – Олег фыркает, трогаясь с места. – Не хватало. Даня только пожимает плечами, отворачивается к окну. И ни слова не произносит за всю поездку. До уже знакомой квартиры едут не так уж и долго, тормозят на стоянке. Дверь в квартиру открывает очаровательная Анастасия Меньшикова. Данила улыбается робко как-то: - Здравствуйте… - Данила, да? – она улыбается в ответ, поправляет темную прядку. – Здравствуйте. - Ну вот давайте, на «Вы» еще, - ворчливо произносит Меньшиков, проходя внутрь, скидывает ботинки. – У вас разница в три года. - Ой, правда, - Настя снова смотрит на Даню. – Давай на ты. Козловский кивает: - С удовольствием. - Насть, пожрать есть? – спрашивает Меньшиков. - Конечно, вы проходите оба, мойте руки…. Она так трогательно суетится. Забирает у Олега пиджак, поправляет ботинки. Протягивает Дане тапочки. Меньшиков уходит куда-то вглубь квартиры, возвращается уже в домашних джинсах, футболке. Даня уже сидит на кухне, Настя накрывает на стол. И так все это по-домашнему, уютно. Данила себя чувствует совершенно лишним. Девушка ставит тарелки на стол, ударяет Олега по рукам: - Горячее же, подожди. Меньшиков смеется, обнимает ее за талию, Настя наклоняется, коротко целует его в губы. Данила отводит взгляд, неприятно это видеть. Он даже знает почему. Рагу у Насти великолепное, но Даня ест, совершенно не чувствуя аппетита. Только смотрит, как улыбается Олег своей жене, как моментально отзывается она на улыбку, как они касаются друг друга. Все так мягко, нежно. Невыносимо. Данила отставляет тарелку, улыбается вяло: - Я сейчас вернусь, прошу прощения. Он поднимается, выходит в ванную. Споласкивает горящее лицо холодной водой. Ненадолго становится легче. Возвращаться не хочется, сбегать тем более. Данила идет к кухне медленно, тихо. И замирает у двери, не решаясь войти обратно. И невольно, на самом деле невольно, слышит голоса. - Олеж, зачем ты так? – голос у Насти грустный, тихий. - Ничего, пусть посмотрит, полюбуется. Убедится, что я счастлив в браке. Сразу перестанет лезть с ненужными поцелуями… Как под дых ударил. Данила хватается за стенку, чувствует шершавые обои. И уже даже не слышит, о чем там говорит чета Меньшиковых. Это все была игра? Нужно высказать свою благодарность. Сам народный артист играл лично для него. И Настя, безусловно, хороша. Даня даже не может разобраться в собственных эмоциях. Словно постепенно обретает способность видеть. И слышать. - Почему ты решаешь за него? – женский голос звенит сталью. - Наськ, ты не понимаешь! – Меньшиков произносит это резко, тут же понижает голос. – Не надо ему это. Я был бы безумно рад, если бы в его возрасте за меня кто-то решил. Козловский с трудом сдерживает себя, чтобы не ворваться на кухню прямо сейчас. А Настя вдруг спрашивает, словно желая его добить: - Он, кажется, хороший парень. Почему нет? – и тон у нее веселый, радостный. Просто обжигающий. Пауза длинная, странная. Терпения не хватает. Даня не хочет знать, почему нет. Не хочет слышать, как Олег будет это объяснять. Он даже не успевает сообразить, как уже стоит на пороге кухни. Меньшиков разворачивается к нему резко. По Даниному лицу и так все понятно. Слышал, достаточно слышал, чтобы понять. - Даня, - Олег поднимается. Козловский наоборот отшатывается, произносит тихо: - Нужно было просто сказать. Я бы понял, - он кивает Насте. – Спасибо за ужин. И за спектакль. Он разворачивается, вылетает в прихожую. Все зря. Не нужно было сюда приезжать. А внутри у сердца что-то рвется. Еще утром он буквально был одержим Меньшиковым. Этим невероятным человеком, этим артистом. Но и подумать не мог, что это зайдет так далеко. Что это будет – так. Так неправильно, постыдно, но необходимо. Нельзя быть таким человеком. Один раз коснувшись, хочется не отпускать никогда. Один поцелуй – и он уже не может забыть вкус губ Меньшикова. Шнурки на кроссовках рвутся, Даня ругается сквозь зубы, выпрямляется. Открыть дверь, на площадку, к лифту. - Данила! – до боли, теперь точно до боли, знакомый голос – ножом в спину. Козловский сворачивает с площадки. Лучше по лестнице. Не побежит же он за ним. А Олег действительно бежит. Догоняет двумя этажами ниже, хватает за локоть. Цепко, сильно. - Да стой ты! И голос у него хриплый, дышит тяжело. Даня оборачивается. Меньшиков держит его за руку, а сам пытается восстановить дыхание, но все равно произносит: - Что же ты… бежишь-то? - Отпустите. Я все понял, - вырвать руку – раз плюнуть. Но Козловский медлит, словно дает еще один шанс – себе, Олегу. - Не понял ты нихрена, - тяжело вздыхает Меньшиков. – Даня… давай вернемся? Поговорим. Он сам не знает, зачем. Просто не может отпустить Даню – вот такого. Разбитого, потерянного. Как будто щенка отшвырнуть. - Куда вернемся? К вашей жене? – Даня все-таки выдергивает руку. – А она вам точно жена? Или так, специалист по прикрытию? - Жена, - Олег хмурится, скрещивает руки на груди. А потом вдруг опускается прямо на ступеньки. – Ну хорошо. Давай здесь поговорим. Козловский фыркает, проходит мимо, собираясь молча уйти. И разворачивается вдруг. Меньшиков сидит тремя ступеньками выше. Прямо в тапочках. Руки сложены на коленях. Темная, непослушная прядка снова упала на лицо. И смотрит он… слов-то таких нет. Даня просто садится рядом, на ступеньку ниже. Спиной к Меньшикову. Он и не видит, как Олег почти машинально тянет к нему ладонь, собираясь коснуться растрепанных волос, но тут же отдергивает, словно обжигаясь. И произносит тихо, вкрадчиво: - Дань, давай на чистоту? Что это было? Там, в гримерке. Он не договаривает, теряется в словах. А Даня судорожно вздыхает, подтягивает колени к груди, утыкаясь в них лбом, отзывается глухо: - А непонятно было? Сначала просто… захотелось. Внезапно, резко. А вы ответили. И я, кажется, с ума сошел окончательно. Потом уже просто проверить хотелось, один я такой дурак или… Он тоже не договаривает, сжимается как-то весь. А Меньшиков прикрывает рот ладонью в какой-то глупой попытке остановить слова. «Куда же ты полез, мальчик? Почему?». И сам он виноват страшно. Поддался эмоциям, позволил себе слишком много. Но, черт, целуется этот «мальчик» так, что дольше пары секунд продержаться просто нереально. Сдерживаться невозможно же. Пауза долгая, слишком долгая. Если Даня сейчас обернется, у Олега точно не останется правильных слов, а их нужно найти. - Даня, это все эмоции. Мы с тобой тесно общаемся, очень тесно. Вот и прорвалось. Так бывает… Пройдет. «Должно пройти, иначе не жизнь просто – мучение». Дане обидно. Странное, объемное, тяжелое, что он носит в груди вот уже несколько дней, назвали всего лишь эмоциями, которые пройдут. От эмоций не смотрят сутками фильмы. И спится с эмоциями не так. Хотя бы вообще – спится. А тут две ночи подряд засыпать страшно. Да и не получается ведь. - Нет, - Козловский не оборачивается, но обрубает резко. – Я пересмотрел все ваши фильмы. Хотите, расскажу всю фильмографию? Я видел сотни интервью, кажется. Я спать из-за вас не могу. Вы мне снитесь. Каждую ночь снитесь, и я сразу просыпаюсь. А у вас на коленях уснул. Меньшиков вздрагивает почти на каждое слово. Даня словно гвозди в гроб заколачивает. В мясо. - Молчи, господи, молчи… Он сжимает его плечи, сильно, крепко. - Ты хоть понимаешь, куда ты лезешь? Осознаешь? Зачем тебе это? Ты же молодой, красивый парень. За тобой вон девчонки вьются так, что другим тесно… Меньшиков уже сам не может себя остановить. Страшно, вдруг невыносимо страшно. Данила своей чересчур открытой манерой просто выбивает весь самоконтроль. Козловский слышит этот шепот, накрывает пальцами ладони Олега, отзывается тихо. - Не решайте за меня. - Ненормальный, чокнутый… Меньшиков шепчет это прямо в темную макушку, спрашивает еле слышно: - Чего ты хочешь-то от меня? - Вы же… не против были. Словно издевается. - Тебе слишком трудно сопротивляться. Перебор с откровенностью. Явный перебор. У обоих. Данила разворачивается, встает на колени прямо на лестнице. - Олег Евгеньевич, я… Простите, я не должен был. Но это… сильнее меня. Вы же говорили – жить. Я жить хочу. А без вас уже не получается. Он склоняется ниже, касается губами ладоней Олега, пальцев, запястий. Если сейчас его оттолкнут – это будут последние прикосновения. Их нужно запомнить, сохранить, сберечь. - Даня, - голос у Меньшикова совсем тихий. – Зачем ты себе жизнь портишь? Это ведь не игра. Уже будет ничего не изменить, не исправить. Пожалеешь, Даня, пожалеешь… Олег сопротивляется. А сам уже не может даже руки отдернуть. Не получается физически. Козловскому плевать на все доводы. Ему важен только этот взгляд, этот хриплый шепот, эти руки. - Моя жизнь. Значит, будет так… Не отталкивай. И снова тянется за поцелуем, но теперь касается губами губ легко, мимолетно. Скользит по щеке. - Увидит кто-нибудь, - последняя связная мысль теряется где-то на губах у Козловского. Горячо, болезненно, порывисто. Эта безрассудность Данилы сводит с ума. И не идти за ним – невозможно. Он словно вскрывает тайные желания и свои, и Олега. Вытаскивает все наружу, перетряхивает все уголочки души. Отстраняются они, кажется, спустя вечность. И дышат оба тяжело, губы горят у обоих. - Тшш… Замри. Олег утыкается лбом Дане в плечо. Собирается с мыслями почти минуту. Данила не торопит, обнимает крепко, вдыхая какой-то древесный аромат от волос. Меньшиков поднимает голову, произносит тихо: - Даня, ты сейчас пойдешь домой. Поедешь. Попробуешь уснуть. А завтра мы поговорим. Разберемся. Козловский медленно кивает, разжимает руки. Отвечает глухо: - Я и завтра скажу то же самое. Олег встает, Данила за ним. - Иди, Даня. Иди! – он почти кричит. Еще секунда и он его никуда не отпустит, не сможет. Козловский отступает на пару шагов, вдруг снова дергается вперед, обнимает. Крепко-крепко, дышать не получается просто. И отстраняется так же резко – убегает вниз по лестнице. В голове только одна мысль – завтра они все равно снова поговорят. Спокойно, осознанно. А сейчас это – безумие, наваждение. Сумасшествие. Одно на двоих. Олег стоит, тяжело опираясь на перила. Внутри – больно. Словно Даня старую рану задел. И все равно светло, легко. Теперь главное – дожить до завтра. И нет, только не надеяться, что завтра все будет точно так же. Нельзя надеяться. Но так хочется.