Вопрос выбора

- Ты что делаешь? – голос резкий. Словно по голове ударили. Или водой окатили. Данила мотает головой, выдыхает раздраженно: - Сам-то… Рубашка на плече безнадежно смята, тыльная сторона ладони покрасневшая, до сих пор чувствуются ногти Меньшикова, его сильная хватка. Олег отворачивается, поднимается с дивана, быстро подходит к гримерному столику, Даня даже не видит, что он там делает. - Поднимайся, ты продрых почти полтора часа… - Почему я? – Козловский тут же вскакивает. – Ты точно так же «дрых». - Это когда это я успел в твоих глазах так упасть, что ты мне тыкаешь? – Меньшиков резко разворачивается. Губы сжаты в тонкую полоску, брови нахмурены. И ладони, ладони сжимаются в кулаки. До побелевших костяшек, заметно. Наверняка сдерживается, чтобы не ударить. Козловский уже проклинает себя, что полез с этим поцелуем. И не понять ему, что сейчас творится в голове у Меньшикова. А тот специально сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, костяшки ноют. Сильнее, еще сильнее. Чтобы хоть этой малой болью прогнать ощущение чужих рук, плеч. Губы горят, словно они целовались несколько часов. - Прошу прощения, - сквозь зубы выдыхает Данила. – Я не должен был вам «тыкать». - Только за это? – Меньшиков как-то нехорошо щурится. - А за что же еще? – Козловский смотрит в упор, с вызовом. Да, он нисколько не считает себя виноватым за этот поцелуй. Он чувствовал отдачу. Олег цеплялся за него так, будто это его последняя надежда на жизнь. - Дурак ты, Данила, - резко бросает Меньшиков. И выходит из гремерки раньше, чем Козловский успевает сообразить, что его надо остановить. Данила тормозит в гримерке еще минуты две, наверное. Выходит следом, входит в павильон. Работа кипит, кипит без него. Резко стало так обидно, странно. - Коля, в чем дело? – тихо окликает он Лебедева. - О, Данила, - Николай оборачивается, кивает. – Беги к девочкам, они тебя поправят… Козловский молча кивает, его уже тянет к себе какая-то хрупкая девочка из гримеров. Это, кажется, Катя, он их вечно путает. - Катюш, а что вы нас не позвали? – осторожно спрашивает Даня, сидя в кресле и чувствуя, как по лицу скользит пуховка. Девушка делает странную паузу, произносит как-то робко: - Так Олег Евгеньевич же запретил… Козловский вскидывает голову, словно не верит словам. - Прямо запретил? Катя молча кивает, уже причесывая его. Даня даже не знает, как реагировать на это. С одной стороны приятно, что Меньшиков так вдруг позаботился. А с другой стороны странно, особенно учитывая отношение Олега к работе. Про возможную связь с поцелуем Козловский подумать не успевает. Чья-то легкая, изящная рука ложится на плечо. - Привет, Дань. Света Иванова, как всегда очаровательная, по-весеннему как-то. - Свет, привет, - Данила улыбается ей совершенно искренне. Девушка садится рядом, закидывая ногу на ногу. – А ты как тут? - А у нас были съемки легендарного матча, - она улыбается. – Ты Бориса Васильевича не видел? - Нет. Что такое? – Даня мотает головой, откидывая челку. - Он с тобой поговорить хотел. Не дождался, наверное… Козловскому сразу становится стыдно за то, что вот так уснул, вырубился совсем. - Надо пошептаться пару минут, - Света наклоняется ближе. Катя пожимает плечами, заканчивает быстро. Дане совсем не улыбается еще «шептаться» со Светой, когда он и так уже столько проспал, но отказать как-то неудобно. - Только быстро. Что такое? Света хмурится, смотрит внимательно: - Дань, а… а что вы так задержались с Олегом Евгеньевичем? - Ой, да спали мы, - улыбается Козловский. – Уснули оба. - Просто спали? – она чуть щурится. - Ну да, а что такое? - Ох, Дань, просто тут обсуждали вас, я слышала. Думают, что вы там спали совсем в другом смысле. - В каком? – не понимает Данила и тут же спохватывается. – Ты что? Ты серьезно? Да что за глупости вообще? Возмущение искреннее, но все равно как-то все нервно. Если замолчать, прикрыть глаза, то можно ощутить вкус того поцелуя. - Данил, не кричи, - Света гладит его по плечу. – Просто… ситуация глупая. Про Олега Евгеньевича такие слухи ходят. Ты разве не слышал? - Чушь это все. Только слухи. Он женат, - Даня упрямо наклоняет голову, смотрит из-под челки. Про это думать не хочется, почти страшно. Он все равно вспоминает. И правда ведь слышал многое. И в те безумные часы в интернете читал тоже всякое. Но тогда это казалось бредом, обыкновенными, ничего не значащими слухами. Меньшиков же легендарный человек, про таких постоянно говорят разное, особенно теперь. - Это же еще ничего не значит. У нас такое время, может это прикрытие, - Света говорит как-то суетливо, быстро, как будто сама боится. - Даня, я просто не хочу, чтобы и про тебя такие же слухи пошли. Ты вот подумай, как выглядело эта его «мягкая» просьба вас не беспокоить. И полтора часа вас не было. Козловский жмурится, прикрывает лицо руками. - Данила, ну ты что? – Света снова гладит его, только уже по голове. – Я только хотела сказать, чтобы ты ну… не очень тесно с ним общался. - Да, Свет, спасибо. Я понял. Он разворачивается, спешит к Лебедеву. - Дань, снимаем сцену с «заслуженным». Быстрее, Дань, в кадр. Данила только кивает, оценивает этот «кадр». Кусок Тарасовского кабинета уже не кажется таким чуждым. Все правильно, все на нужных местах. Генкин вместе с Меньшиковым входят в «кабинет». И вот теперь все точно так, как должно быть. - По местам, дорогие мои, - окликает всех вокруг Лебедев. – Быстро-быстро. Козловский останавливается около двери в «кабинет». По команде открывает дверь: - Вызывали? И нет, он не видит сейчас Меньшикова, не думает об этом. Только Тарасов. Анатолий Владимирович. - Я слышал тебе дали звание заслуженного мастера спорта… Как все-таки с ним просто. Ни намека на то, что было или не было. Ни движения, ни взгляда. И да, он почти боится сейчас Тарасова. Или все-таки Меньшикова? В сценарии написано «хлопнул ладонью по столу», Даня это помнит. И все равно непроизвольно вздрагивает от удара. А Олег смахивает со стола шахматы, этого в сценарии не было. И мелькает дурацкая мысль, что Козловский – действительно дурак, никак не может привыкнуть к этой его вечной импровизации, отшатывается невольно. Сцену они добивают довольно быстро. Повторов всего несколько. С Олегом действительно просто – его сверхспособность все делать с первых дублей словно передается Дане. И все, кажется, гладко, ровно. Звучит команда «снято». Меньшиков отворачивается спиной и вдруг пинает многострадальный стол. Козловский вздрагивает. Звук удара глухой, но громкий. Олег проводит рукой по волосам, возвращается к гримерам уже. Переодеться для следующей сцены дело двух минут. Вот уже Данила сидит за столом. Только теперь горят лампы. И темно, словно и правда – вечер. - Ну, что там у тебя с этим… с Балашовым? «Харламов» опускает взгляд, мнется. Точно как по сценарию. Меньшиков крутит в руке карандаш. - Все время чем-то недоволен, все время жалуется на тебя… Карандаш с оглушительным, кажется, треском, ломается в руке у Олега. Тот смотрит на обломки на ладони так, словно вообще не понял, как это получилось. И губы тут же сжимаются в тонкую полоску, снова злится. - Стоп. Олег, что такое? Выкинь ты этот карандаш, - ворчит Лебедев. – Еще раз! - Ну что там у тебя с этим… господи, как его… с Балашовым? – Козловский только смотрит на Меньшикова, молчит. – Нам надо к Канаде готовиться… Стул с грохотом падает на пол. Слишком резко встал, задел неловко. И Даня видит, как сжимает зубы Меньшиков, почти слышит скрип, кажется. - Так, вернись. Никаких резких движений! Ты уставший и старый, ясно тебе? – почти раздраженно кричит режиссер. - Вот спасибо, - громко отзывается Меньшиков. – Без тебя я это не знал, конечно! - Что ж вы такой злой-то, Олег Евгеньевич? – тихо спрашивает Данила. – На меня что ли? И смотрит прямо в глаза. Без вызова даже, спокойно. - Да не на тебя я! Думаешь, весь мир вокруг тебя вертится? Не надейся, ты у нас пока не легенда, - почти сквозь зубы. Зло, раздраженно. Даня пожимает плечами, опускает взгляд на собственные сцепленные пальцы. Тишина висит еще буквально пару секунд. - На себя я, Данил, - совсем шепотом произносит Олег. – На себя… И тут же кричит: - Коль, давай еще раз! С третьего раза у Меньшикова все выходит. Точно так, как нужно. А у Данилы прямо сердце щемит, пока он наблюдает. Олег сейчас такой тихий, слабый словно. Съемки заканчиваются. Лебедев всех посылает по домам. А Меньшиков уже прощается со всеми, кроме Козловского. Даня не выдерживает, бежит следом, стучит в гриммерку. - Кто? - Олег Евгеньевич, я… Дверь распахивает резко, Меньшиков стоит на пороге. И даже не хмурится, такой спокойный, уставший. - Данила, тебе чего? - Можно я войду? Поговорить. - Поговорить, - тихим эхом откликается Олег, прислоняясь к косяку. – О чем? - Пустите, - твердо повторяет Даня. Меньшиков отстраняется, пропуская его вперед. Сам закрывает дверь, возвращается к столику, стягивает с себя клетчатую рубашку, накидывает другую – белоснежную, идеально отглаженную, кажется. - Я тебя внимательно слушаю. Данила стоит, разглядывая его, и не может понять, зачем он пришел. Олег застегивает рубашку, развернувшись к Дане спиной. Такой слишком спокойный, слишком. Словно у него никто не засыпал на коленях, словно это не он целовал так, что дышать можно только его дыханием. Где-то внутри тонко звенит натянутая струна. На пределе натянута. «Я пропал, совсем пропал…» Козловский размышляет как-то совсем безэмоционально. Оценивает себя со стороны. Да, рядом с Меньшиковым у него дрожат руки. Теперь еще и внутри что-то дрожит. Он точно пропал, потерялся, растворился в Меньшикове, как растворяется в Харламове постоянно. Хочется вечно на него смотреть, любоваться. Даня уже даже не поражается своим мыслям. Плевать, как наркотик какой-то. Такое банальное, глупое сравнение. И снова хочется поцеловать, еще раз. Хотя бы на долю секунды, снова ощутить эти губы. И, черт, разобраться. - Данила, ты пришел помолчать? - Нет, я, - он нервно улыбается, смеется коротко. – А мне только что Света Иванова такую глупость сказали. Представляете, группа уже подумала, что у нас с вами роман. Такие дурацкие слухи… Он даже не в силах себя контролировать. Все нервно, дергано. А у Меньшикова каменеет спина, он отворачивается от зеркала. На долю секунды Даня видит страх, короткой вспышкой. Или ему просто кажется. Олег тут же ухмыляется: - А пришел-то зачем? Поделиться? Я это слушаю уже столько лет… Козловский снова как-то стыдится, пожимает плечами. - Но мы-то с вами знаем, что это только глупые слухи, да? – Дане важно, безумно важно, чтобы Меньшиков сейчас подтвердил. Безоговорочно, ни в коем случае не двояко. Олег кивает, отворачивается, застегивает рубашку и произносит тихо и как-то совсем устало: - Конечно, Дань. Не думай об этом. Так просто. И поцелуй ему приснился, точно. - Не могу, - сдавленно выдыхает Данила. И последнее самообладание летит к чертям. Две секунды на то, чтобы решиться. А потом дернуть к себе за руку, толкнуть к стене, вжаться всем телом, целуя в губы. Не так, как в первый раз. Жадно, порывисто, уверенно. Меньшиков пытается сжать губы, оттолкнуть Данилу, упирается ладонями в плечи. Бесполезно. Крошечные секунды тянутся безумно медленно. И Олег не выдерживает, чуть приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй, запускает пальцы в темные волосы… И лопается натянутая струна, отдаваясь звоном по всему телу. Он был прав, он чувствовал, что это безумие взаимно, хоть в малой степени. И тихий, едва слышный хриплый стон Даниле кажется оглушительным. Он дорвался, в эти секунды можно. Можно обнимать крепко, прижимать к себе, вжиматься самому. Можно целовать, вылизывая, кусая губы, чувствуя этот вкус. Он сам срывается на стон, проходит пальцами по спине под тонкой рубашкой, Меньшиков выгибается в его руках. И отстраняется. Резко, болезненно… - Стой, нет, - голос прерывистый, сдавленный. - Почему нет? – Данила смотрит в абсолютно черные глаза. Расширенные зрачки сливаются с темной радужкой. – Можно же. Двадцать лет как можно.