Вопрос выбора

Просыпается Данила от солнечного зайчика на лице. Ну да, он идиот. Он плохо закрыл шторы. Но у него есть оправдание, у него вчера руки тряслись, не до штор было. Меньшиков спит рядом. На животе, трогательно обнимая подушку. А второй рукой держит Даню за запястье. Крепко, сильно. Козловский невольно улыбается. Вот это – дороже всех слов. А ведь на какие-то секунды ему показалось, что все произошедшее – сон. Данила тянется коснуться темных волос. И ровно в этот момент в комнате раздается незнакомая, отвратительно громкая, противная мелодия. Телефон. Пальцы на запястье разжимаются. Олег перекатывается на постели, тянется к собственным брюкам, брошенным на стуле, достает аппарат. - Да? – падает на кровать на спину, с закрытыми глазами. – Нет, с чего ты взял? Собрались? Молодцы. Скоро буду. Без меня не вздумайте расходиться... Никит, не учи меня жизни. Все, ждите. Данила садится на кровати. Меньшиков открывает глаза, сонно щурится. Произносит тихо: - Извини. Доброе утро прозвучит как издевательство, да? – он тоже садится. – У меня репетиция. А я совсем про нее забыл. Он поднимается, кидает коротко: - Я в душ, если ты не против, - как будто он может ему возразить. - Кофе сделать? – кричит ему вслед Козловский. - Черный и без сахара! - Я помню, - тихо шепчет Даня уже в стену. Он натягивает только джинсы. Босиком по холодному полу. Даже не ставит чайник. Варит кофе в турке на плите. Это так странно – готовить кому-то. И не просто готовить, а вот так. С утра, после ночи, проведенной в одной постели. И пусть там не было ничего. Данила успевает даже сделать тосты. Меньшиков входит на кухню уже в одежде, с влажными после душа волосами. Но не видно, что он очень спешит. - Ты торопишься? – Данила ставит перед ним тарелку с тостами, кружку кофе. - Я уже опоздал, на самом деле, - Олег не садится. Быстро проглатывает один кусок, запивает кофе. - А что у тебя там? – Козловский сам не знает, зачем спрашивает. Просто интересно, важно. - Да, прошлый раз «Игроки» прошли отвратительно. Вот я собрал всех прорепетировать, а сам забыл, - Олег улыбается, впервые за утро. – Угадай, кто виноват? Даниле становится легче. Оказывается, его как будто давило что-то. Вся ситуация слишком странная. Нереальная какая-то. Олег Меньшиков на его кухне. В десять утра. Пьет кофе, ест тосты. И постель после него еще не заправлена. Как будто они знают друг друга сто лет. Как будто у них отношения. Отношения. Какое страшное слово, оказывается. Вчера Данила вообще не задумывался об этом. А сегодня мысли о «завтра» словно разъедают мозг изнутри. Прямо с утра. Меньшиков одевается в прихожей, натягивает обувь. Разворачивается к Даниле. Тот долго не медлит, подается ближе, обнимает. Притягивает к себе, целуя в губы жарко, долго. Отстраняется, смотрит в темные, глубокие глаза с расширенными зрачками и шепчет скороговоркой: - Можно мне кое-что? Он не дожидается ответа, наклоняется снова. Только целует теперь в шею. Прикусывает, втягивает тонкую кожу. Ногти царапают по обнаженным плечам. Олег шипит: - Козловский… сволочь… Данила отстраняется, с удовольствием смотрит на начинающий проявляться засос. - Тебе идет. Меньшиков хмурится, качает головой, смотрится в зеркало в прихожей. - Ты ненормальный, ты это знаешь? - Знаю. Козловский подходит сзади. Опускает голову и произносит тихо: - Я сегодня уезжаю в Питер. Он ждал реакции. Какой-нибудь. Плечи под ладонями не вздрогнули. Олег не бросил быстрый, испуганный взгляд. Не сжал пальцы в кулаки. Ничего. Только произнес спокойно: - Когда вернешься? А заметить, как тяжело он сглотнул, Данила не смог. - Через неделю. - Ясно. Ну, до встречи. Он на мгновение сжимает Данину ладонь, уже выходит за дверь. Козловский окликает его уже на площадке. - Можно мне тебе звонить? Меньшиков оборачивается и усмехается: - Если я скажу «нет», тебя это остановит? Данила медленно качает головой. Олег фыркает, разводит руками. Зачем отвечать на вопросы, не требующие ответа? За ним закрываются двери лифта. Козловский возвращается в квартиру. Нужно собираться. А еще нужно убедить себя, что прямо сейчас лучше не звонить. Вечером хотя бы. Данила держится до вечера. Он сидит в своей квартире, смотрит куда-то в стену, а видит Олега. Крутит в руках телефон. Решается наконец. И с каждым гудком сердце словно замирает и снова бьется. А потом замирает. - Да? - Алло, Олег? Это я. - Да, Дань, здравствуй, - голос у него тихий, но мягкий какой-то. Данила в жизни не думал, что чей-то голос может быть таким родным и знакомым. - Здравствуйте, - почти шепотом произносит Козловский. Меньшиков по ту сторону хмыкает: - Мы что, опять на «вы»? - Н-нет, - он не знает, почему вдруг заикается. – Просто непривычно. - Привыкай, - коротко и так уверенно, что у Данилы сразу отпускает волнение и липкий страх. - Вот и на площадке буду тебя Олегом звать! – он уже улыбается. - Ну неет, - улыбка Меньшикова ощущается даже так. – На площадке – только на «Вы» и по имени-отчеству. Ты же не хочешь слухов? - Так поздно спохватился, - фыркает Козловский. - Ты знал, с кем связываешься, - тихо смеется Олег. Это что-то новое, неизведанное. Вот так болтать по телефону обо всем и ни о чем. Как будто они знакомы много лет. Вдруг совсем стирается возрастная граница, словно и нет этих лет разницы. Они разговаривают, как друзья. Делятся наблюдениями, рассказывают, как проводят эти дни. Данила не замечает, как летят часы. И уже с утра ждет вечера, чтобы позвонить еще раз. Три дня подряд каждый вечер он звонит Меньшикову, разговаривает с ним около двух часов. И уходит спать совершенно счастливый. А потом долго лежит, смотрит в потолок и видит темные глаза и улыбку с морщинками в уголках губ. На четвертый вечер он как обычно набирает знакомый номер. И слышит женский голос. - Привет, Дань. - Это… Настя? – соображает Козловский. - Кто же еще, - девушка вздыхает. – Данил, а Олега нет. Он ушел на какую-то там вечеринку. Он всегда так делает, телефон дома оставляет, чтобы не отвлекал никто. - Ясно, - Данила хмурится. Вот, значит, как. Он просто отвлекает. - Ой, да ты что, Даня! – спохватывается Настя по ту сторону. – Я же не тебя имела в виду. Ты его не отвлекаешь, он знаешь как твоим звонкам радуется все время? А вот в это очень хочется верить. - Все хорошо, Насть, не волнуйся. Я ему завтра позвоню, - он говорит совсем тихо, отключается тут же. Долго смотрит на телефон. Вот уж он не думал, что за три дня он так привыкнет к голосу Олега по вечерам. Ему так и не удалось уснуть этой ночью. Все время просыпался, хватал телефон. Казалось, что Меньшиков звонил. Даниле наивно хотелось верить, что он придет с этой вечеринки и позвонит, обязательно позвонит. Пропущенных не было, время шло. Козловский уже сто раз проклял самого себя. За наивность, за девчачью трепетность. Даже за бессонницу, пообещал себе, что обязательно возьмет какое-нибудь снотворное в аптеке. Утром в каждом действии вспоминается Олег. Как он пил черный кофе, как взял самое любимое полотенце Данилы. Как смеялся, когда Козловский по телефону пытался отругать его за курение. Данила стоит в пробке, когда телефон на соседнем сиденье вздрагивает и заливается мелодией. На экране коротко и просто «Юля». А он-то надеялся… - Да? - Козловский! – у нее визгливые интонации и срывающийся голос. – Ты… ты… мерзавец! Ушел он. «Нам не нужно быть вместе». Подонок. Так и сказал бы, что ты у нас теперь по мужикам. Данила едва не врезается в стоящую впереди машину, резко сворачивает в какой-то переулок, тормозит. - Юль, ты чего? В чем дело? Снигирь очень редко вот так срывалась в истерику. Они даже даже расстались как-то тихо и спокойно. А тут вдруг такое. - В чем дело? Я тебе сейчас скажу в чем дело! Расскажи мне, дорогой мой, где ты вчера был? - Дома, - недоуменно отзывается Данила. – В Питерской квартире. Что случилось-то? - Козловский, не ври мне, - в ее голосе легкая растерянность. В конце концов врал он ей очень редко. – Ты разве вчера в Москве не был? На какой-то там тусовке. Ну, с этим своим… Меньшиковым. Данила вздрагивает, ударяет костяшками по рулю. - Нет. Не был. Сидел в квартире, учил сценарий. Смотрел телевизор. В Питере, заметь. Не в Москве. - Честно? – чистое удивление, прямо детское. - Честно. Рассказывай. - Мне, - Юля запинается. – Мне сказали. Сегодня там… знакомые в общем, неважно. Смеялись, что я роковая женщина. После меня мужики уже не на одну бабу смотреть не могут. Данька, я… Она замолкает резко. Козловский вздыхает. Только Юля так его звала «Данька», «Данечка». - Юль, ты знаешь, какие слухи ходят про Олега Евгеньевича? С ним рядом даже находиться опасно в какой-то степени, - он пытается шутить. – Мне уже приписали роман с ним, забавно. Юль, это все пройдет, забудется. Вот съемки закончатся. Олег Евгеньевич сам смеялся. - А он правда? Ну… - Не знаю, - он перебивает ее слишком резко, наверное. – Я не спрашивал. Да и какая разница? - Да, действительно. - Ты мне вот что скажи. При чем тут вчерашний вечер? - Что? Ах, да, - Юля делает паузу. – Просто когда я стала спорить, мне сказали, что Меньшиков был вчера на какой-то вечеринке. Со своим протеже. Что там прямо любовь, морковь и прочий огород. Она говорит быстро-быстро. - Даньк, ты извини. Я просто переволновалась. Знаешь, не очень приятно, когда про твоего бывшего так говорят. Как будто это я виновата. Прости, пожалуйста. - Да забудь, - Козловский выдавливает из себя улыбку зачем-то. – И спокойно. Слухи всегда были и будут, сама понимаешь. Это пройдет. - Да, конечно. Ладно, Дань, пока. - Счастливо. Даже не спросила, как у него дела. Козловский долго смотрит на высокую многоэтажку. Размышляет как-то безрадостно. «Как будто это я виновата». А виноват был Меньшиков. По всем статьям. Нельзя же быть таким. У Данилы не хватает слов «каким». Да хотя бы вот таким, что один вечер без его голоса, и Козловский уже не может нормально ни о чем думать. Он старательно отмахивается от непрошенной, неприятной, давящей мысли. В голове все равно звучит голос Юли. «Со своим протеже». С кем же он там был-то? Данила берет в руки планшет. Долго ищет в последних новостях любое упоминание о Меньшикове. И находит. День рождения какого-то художника. Вполне приличная, культурная тусовка. Даже Олег на парочке фотографий. А рядом с ним парень какой-то. Светловолосый, лицо знакомое. Где-то он его точно видел. Данила листал еще несколько страниц, пока не нашел вдруг сайтик какой-то желтой газеты. Если бы не громкий заголовок вообще бы не остановился. Но фраза заставила противно дернуться что-то внутри. «Олег Меньшиков снова вывел своего любовника в свет». Статья была отвратительная. Грязная, некрасивая. И убедить себя, что это бред – раз плюнуть. Но мерзкое, противное чувство все равно затапливало. Как будто никто вообще не смеет про такое писать. Это его Олег, теперь его. Даниле потребовалось минут десять, чтобы осознать, что это ревность. Банальная, непрошенная ревность, на которую он даже не имеет права. И остановить собственные мысли не получается. «- Все, что о тебе пишут и говорит, правда? - Большей частью – да». Козловский трет пальцами виски. Где-то в сердце словно образуется маленькая дырочка, словно кто-то сверлит изнутри. «- У тебя ведь есть кто-то, с кем ты… ну… этим занимаешься. … - Есть. И что?» Он обещал этого не делать. А Данила вдруг вспоминает. Никита Татаренков. Никита. «Никит, не учи меня жизни...» Этот Татаренков звонил с утра. Почему именно он? Ведь в «Игроках» хорошие актеры. Друзья Олега. А звонил этот… Про них были статьи. Он читал, он помнит. «В очередной раз… своего любовника…» Данила набирает знакомый номер. Он просто спросит, правда это или нет. Меньшиков просто ответит, что это все ложь. Еще и смеяться будет. Быстрый вызов, так легко. Две секунды и механический голос. Выключен. Еще раз. И еще. И дыра в сердце все больше, все больнее. Козловский осознает, насколько далеко зашел, только держа в руках билет до Москвы. Ближайший рейс, осталось всего десять минут. Он не следит за временем. Странное состояние неконтроля. Он не контролирует себя, не может. Только накручивает себя все сильнее. А потом долго стоит в аэропорту, осознавая, где он. Ловит ближайшее такси, едет к Олегу. Данила, кажется, понимает, что Меньшиков вряд ли дома. Что это глупо и неправильно. Но не может остановиться. Он звонит в дверь долго. На пороге стоит Настя. В одной черной футболке, смотрит большими, удивленными глазами. - Данила? Ты что тут делаешь? - Он дома? – бросает Козловский резко. - Да, - девушка кивает, отодвигается в сторону. – Проходи. Олег действительно дома. На диване, в домашней футболке, шортах. Такой домашний, такой родной. Данила чувствуют, как дрожат колени. - Данила? – Меньшиков поднимается, удивленно вскидывает брови. – Ты что тут делаешь? Точно, как Настя. Козловский судорожно вздыхает, отвечает полнейшую глупость: - Ты не берешь трубку. А я звоню, звоню. Олег подходит ближе, смотрит внимательно: - В чем дело? Ты примчался только потому, что я трубку не беру? Данила отводит взгляд, падает в кресло. Теперь он кажется самому себе полным идиотом. Но эта дыра в сердце никак не зарастает. - Можно тебя спросить? Меньшиков молча садится рядом, закидывает ногу на ногу. Смотрит выжидательно. - Что у тебя с Татаренковым? – он почти выкрикивает это, тут же прячет взгляд. Щеки пылают, горячо, душно. - Что, прости? – голос у Олега тихий, но такой опасно-напряженный, что становится понятно – повторять ему не нужно. - Я читал про вас. Вы вчера были на вечеринке вместе. Он твой… любовник? Лучше бы он сейчас смотрел на Меньшикова. Потому что тот недобро щурится, наклоняется ближе. - Козловский, ты прискакал ко мне домой с таким видом, словно у тебя по меньшей мере вопрос жизни и смерти… А ты оказывается просто ревнуешь? Мелочно. Глупо. - Я не имею на это право?! – Данила вскидывается, вздрагивает от тяжелого взгляда Олега, но не сдается. – Скажи мне, имею? Меньшиков поднимается, хмурится. Чеканит каждое слово. - Я не твоя собственность. Ты не можешь мной распоряжаться. Не имеешь никакого права. Ясно тебе? - Вот как? – Козловский вскакивает, шагает ближе. – А кто имеет? Татаренков твой? Я тебе чуть ли не жизнь свою в руки отдал. Доверился, открылся. Черт, я тебе поверил! - Ах прости, что не оправдал твое доверие, - в голосе даже нет язвительности. Только холод. – Пошел вон. Козловского как ледяной водой вдруг окатили. Словно удар в висок. Примчался, как ненормальный. Зачем? На что надеялся? - Ты же обещал, - тихо выдыхает Данила. – Обещал. - Ты оглох, Козловский? – вот теперь Меньшиков почти кричит. – Уйди из моей квартиры. Чтобы я тебя больше здесь не видел! Данила пару мгновений так и стоит, словно приросший к месту. Потом резко разворачивается, вылетает из комнаты, из квартиры, чуть не сшибая Настю в коридоре. Все правильно. Не на что было надеяться. Меньшиков считает вслух: - Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Не помогает, не успокаивает. Ноги подгибаются. Он так и оседает на диван, горбится устало. Не слышит шагов, не чувствует, как прогибается диван рядом. Настя касается ладонью его плеча, зовет тихо: - Почему? - Что? – он даже не сразу понимает, что она спрашивает. – Что почему? - Почему ты ему ничего не объяснил? Девочка. Она смотрит своими умными, понимающими глазами. Слишком мудрая девочка. Олег не может это видеть. Жмурится, пряча лицо в ладонях. - Насть, я не понимаю. Ты пытаешься наладить мою личную жизнь? - Разве это плохо? – на этот вопрос она не ждет ответа. – Олег, почему ты так? Он ведь ничего не понял. - А что он должен был понять? Настя убирает руку. Долго молчит. - Ты не прав. Он имеет право. С тех самых пор, как ты остался у него ночевать – имеет. Он ведь не понимает. Не знает ничего. Меньшиков криво усмехается. Ну да, если бы Данила понимал, что для Олега значит эта единственная совместная ночь. - Мы не спали, - тихо шепчет он. Так интимно, таким жалобным шепотом, что Настя вздрагивает, удивленно моргает. А Олег словно хочет, чтобы никаких сомнений не осталось. - Настенька, мы не спали… с ним. Тогда я же просто остался у него ночевать. Я просто уснул с ним в одной постели. Он больше не говорит ничего, но Насте и не нужно. Самое главное все равно сказано. И вот теперь нельзя так просто сидеть. Она резко дергает его за плечо. - Меньшиков, ты дурак! - Что? – он смотрит на нее совершенно растерянно. Она очень редко так разговаривает. - Дурак. Идиот. Как ты посмел вообще так с мальчиком? Олег действительно не понимает. Даже слов не находит, чтобы ответить. - Меньшиков, ты что серьезно? Ты только что своему Даниле сказал, что он «Не имеет права». - Не имеет, - эхом отзывается Олег. - Да ты сам ему эти права вручил. Сам. Когда остался. Когда проспал репетицию. Когда разговаривал с ним по несколько часов. Ты что наделал? Ты же его выгнал. Он же больше не придет. Меньшиков вздрагивает, словно от холода. Даже это от жены не укрывается. - Вот, осознал теперь? Ну давай, я жду. Начинай со мной спорить. Говори, что ты самостоятельный, взрослый мужчина. Что тебе никто не нужен. Ну как ты всегда говоришь в таких случаях. Меньшиков вздыхает. Он действительно всегда так говорит, он всегда так считал. До того, как ему на голову вдруг свалился Данила. Ненормальный мальчишка с бешеной улыбкой и смелостью, которой можно позавидовать. Олег уже не помнит, когда он последний раз с такой радостью засыпал рядом с кем-то. С сексом было даже проще. А тут вышло слишком интимно, слишком лично. Данила вдруг оказался близко, так близко, что бежать от него уже поздно. От себя не убежишь. Настя молчит. Сидит в углу дивана, прижимая колени к груди. Сжалась вся. - Прости, - он осторожно касается ее волос, девочка дергается. – Ты права, да. Во всем права. А я… - Старый, закомплексованный дурак. Только она может так его характеризовать. И только она знает, насколько это близко к истине. - Верно. - Иди к нему. Она могла этого и не говорить. Когда осознание оглушает, падает на тебя, разбивая весь созданный тобой мир на мелкие осколки, уже по-другому нельзя. Он сам выбрал. Сам отдал себя в чужие руки. Наверное, глупо теперь сопротивляться. И страшно. Дико страшно, что Данила не удержит. Да просто не захочет держать. Не примет. Не поймет. - Почему, Настя? Ей не нужно объяснять. Она знает ответы на все, кажется, вопросы. Улыбается, гладит его по голове, словно это она старше на двадцать лет. - Вы оказались так близко, что иначе у вас уже и не выйдет. Я уже думала, ты никогда его не найдешь. - Осталось найти его во второй раз. Звонок в дверь раздается резко. Бьет по всем нервам. Хотя как раз нервов, кажется, не осталось. Данила стоит на кухне московской квартиры. Он как раз искал в доме сигареты. Или что-нибудь спиртное. Не могло не остаться ни одной заначки. Козловский не задумывается. Идет открывать дверь. Рваная дыра в сердце отзывается тупой болью, когда он видит, кто стоит на пороге. Меньшиков не ждет приглашения, проходит внутрь, закрывает за собой дверь, прислоняется спиной к ней. - Зачем ты пришел? – голос у Данилы тихий, безэмоциональный. - Попросить прощения, - Олег тяжело сглатывает. – Я тебе соврал. Ты имеешь право. Козловскому тоже не нужно ничего объяснять. Он все понимает. Только все равно смотрит неверяще. А потом подается ближе, сжимает пальцы у Меньшикова на плечах до боли, смотрит в глаза. - Что ты несешь? Ты поиздеваться пришел? Не наигрался? И не дает ответить, целует резко. Жарко, горячо. Больно в груди. Отстраняется от губ, но не отпускает, целует в щеки, в шею. - Ты не можешь так. Ты же теперь мой. Ты же мне обещал… - Даня, - Олег обнимает в ответ, прикрывает глаза. – Я держу слово. Не было ничего. Ни с кем. Меньшиков берет Данино лицо в ладони, смотрит в глаза. - Ты не понял, с кем связался. Я… старый, закомплексованный дурак. Он не умеет отдавать себя так. Не умеет говорить это вслух. Он пытается найти слова, вспомнить ту речь, которую уже выстроил у себя в голове. Не получается. Олег сам тянется за поцелуем, касается губами губы. И шепчет тихо: - Уверен, что тебе такой нужен? У Данилы словно что-то взрывается в голове. Или у сердца. В это невозможно поверить, в это страшно верить. - Даже не сомневайся. У Олега слишком горячие губы, слишком сильные руки. Козловский тянет его за собой вглубь квартиры, прижимает к стене в спальне. Скользит ладонями по спине, обжигая сквозь ткань рубашки. И резко отстраняется, смотрит в глаза. - Можно? Он пальцами теребит верхнюю пуговицу рубашки Меньшикова, не разрывая зрительного контакта. Тихий вздох, грудь под ладонью вздымается и опадает. - Двадцать лет как можно.