Вопрос выбора

- Двадцать лет как можно. Данила замирает, улыбается робко. Расстегивает пуговицы на темной рубашке Олега. Считает мысленно. Раз, два, три… На третьей пуговице Меньшиков тянется помочь. - Нет. Я сам, - Козловский мягко, но уверенно убирает его руки. Ему слишком этого хотелось. - Самостоятельный мальчик, - усмехается Олег, откидываясь на стену. Ему хорошо. Только сейчас Меньшиков вдруг понял, как страшно ему было все эти дни. С того самого момента, когда Данила уснул у него на коленях. Самое худшее – бояться самого себя. И вот этот удушливый страх отпускает, падает с души тяжелым булыжником. И плечи как-то распрямляются сами собой. И дышать легче. Особенно когда Данила вот так припадает горячими губами к груди, то касаясь носом, то задевая щекой. - Да сними ты ее уже, - нетерпеливо тянет Меньшиков, отлипая от стены. Выпутывается из рубашки, откидывая куда-то в сторону. - Теперь я вожу, - усмехается Олег и прижимает Данилу к противоположной стене. Касается обнаженной кожи спины, стягивает прочь футболку. И целует точно так же, но смелее, увереннее. И прикусывает, нагло оставляя следы. Словно в отместку. - Шарфы тебе пойдут. Козловский улыбается, сжимает пальцы на плечах и тянет его к постели. Кровать у Данилы узкая, жесткая. Олег отмечает это все машинально, когда ложится спиной на мягкое покрывало. У Меньшикова невероятная, трогательная ямочка между ключиц. Данила не может удержаться – целует, прикусывает. И тихий стон сквозь сжатые зубы кажется оглушающим. Козловский вдруг замирает, нависает сверху. Смотрит своими невероятными, теплыми глазами. И Олегу снова страшно. - Только не говори, что ты передумал, - он чуть приподнимается на локтях, хмурится, стараясь не выдать, как он на самом деле напряжен. - Ты сам уверен? Я ведь ни разу… Он так трогательно краснеет, что Меньшиков улыбается, вздыхает тихо. Его, наверное, вечно будет вот так кидать – от страха до бешеного облегчения. - Козловский, тебе кто-нибудь говорил, что ты сволочь? - Я? Почему? – взгляд растерянный. - Потому что я сейчас с ума сойду, пока ты вопросы дурацкие… Он не успевает договорить. У Данилы словно отключаются тормоза. Губы у него горячие. Он целует так, словно клеймит собой. Так и хочется прикоснуться к горящей коже. Козловский трижды проклинает себя, потому что руки дрожат, ремень не слушается. Данила не замечает, как разрывает тонкий кусок кожи, как вздрагивает от этого Меньшиков и только сильнее выгибается. И тут же тянется к Даниным джинсам. У него не дрожат пальцы, в отличие от Козловского. Он все делает быстро, ловко. И Даня умоляет самого себя не задумываться, сколько раз Олег вот так раздевал мужчину. Данила поднимается, быстро вышагивает из одежды. Меньшиков смотрит, не в силах отвести взгляд. На самом деле и не хочется. Можно же. Можно смотреть, касаться. Забыть обо всем. Но Данила точно так же смотрит. И Олег жмурится, руки сами тянутся прикрыться, спрятаться. Меньшиков вдруг четко и ясно осознает, сколько ему лет, какие у него морщины, складки, кожа… Данила не понимает. Он просто перехватывает его руки. Целует тыльные стороны ладоней, выше по предплечьям. - Олег? Одно короткое слово, собственное имя. Тихий, интимный шепот. И все, Меньшикова отпускает сразу и резко. Уже даже стыда нет. Ему просто не остается места в этом вихре. Вообще ничему нет места. Данила словно заслонил собой весь мир. Только он, его глаза, губы, руки. И пальцы. Господи, откуда он это все умеет? Каким образом понимает, как нужно действовать. Все понимает, до мелочей. Как касаться, внутри касаться, под каким углом сгибать пальцы. Он безошибочно находит ту самую точку. И Меньшикова выгибает, сносит. И ведь это только начало. - Ты такой… Хриплый Данин шепот творит что-то невообразимое. Олег никогда не думал, что кровь может кипеть. Сейчас именно такое ощущение. Дане все еще немного страшно. Но перед ним такой восхитительно прекрасный в своей открытости Меньшиков. Нет барьеров, нет скрытости. Только голое желание. - Хватит. Сам давай, – подгоняет Олег, откровенно подаваясь ближе, разводя ноги шире. И Данила не думает медлить. Но проникает все равно плавно, вырывая стон. Он собирает этот стон губами, отзывается эхом, целует. В глазах темнеет на несколько мгновений. Слишком непривычно, узко, горячо. Кажется, воздух кончился. Легким почти больно, вдохнуть едва получается. Козловский дергается, пальцы на плечах резко сжимаются крепче. - Да стой ты. Погоди… Ладонь скользит от плеча к волосам. Меньшиков медленно вдыхает и выдыхает пару раз и поворачивает голову, касается губами уха. Шипит тихо: - Отомри, Козловский. И первое движение, плавное, осторожное. Но Данила как будто чувствует, как нужно. Он наращивает темп, словно смелея с каждым толчком. И Олег не выдерживает, выгибается, стонет тихо, шепчет прерывисто: - Чтоб тебя… мать твою… Козловский снова любуется. Это невыразимо прекрасно. Нельзя быть таким – идеальным, божественным. Даже сейчас – божественным и почти недосягаемым. - Ты красивый, - выдыхает Данила внезапно, замирая на пару мгновений. И снова толчок. На слова жалко тратить силы. Поцелуи, касания. Поцарапать, потянуть за волосы, укусить за ухом. - Я не смогу… Даня выстанывает это куда-то в шею Олегу, тот просто не успевает ответить. Накатывает резко, бешено. Невозможно больше сдерживать. Козловский топит собственный крик в поцелуе, срываясь тут же. Слишком тесно, горячо. И не понятно, длится это доли секунды или долгие минуты. Они лежат в горячей, влажной постели, обнявшись. И Данила утыкается носом в темные, растрепанные волосы. Шепчет тихо: - Олег? - Ммм? – Меньшикову даже лень открыть глаза. - Я все сделал правильно? Олег смеется. Громко, в голос. Вздрагивая всем телом. Щелкает Данилу по носу. - Козловский, ты невыносим, - и только увидев растерянное выражение лица Дани, спохватывается. – Ты что, серьезно? Или на комплименты нарываешься? - Я просто не понимаю же, - запинаясь, отзывается Данила. – Вдруг я что-то не то сделал. - Ох, Господи. Я знаю, грешен, но за что же, такие балбесы-то мне на голову падают? – Меньшикову весело. Он обнимает Козловского одной рукой. Шепчет на ухо, откровенно так. – Ты был великолепен. Без шуток. И тут же снова улыбается: - Я думал, по мне было заметно. Данила слабо, робко отвечает на улыбку. - Ну вдруг что-то… - Так, все. Хватит. Не могу слушать, как реализуются твои странные комплексы. Он выпутывается из объятий, поднимается. - Лично я в душ. И не вздумай ко мне присоединиться. Я старый человек, на второй раунд у меня не хватит сил. Он прямо так и идет до ванной – не прихватив даже белья. - И пожрать у тебя что-нибудь есть? Данила улыбается. Ужинают они бутербродами. Меньшиков сидит на подоконнике, кутается в явно большой ему халат, жует хлеб с колбасой, ловит соскальзывающий сыр и ворчит: - Козловский, тебя готовить учили? Мама там. Борщ варить, не? - Учили. Только лень же. - Оно и видно. Олег метко запускает в него кусочком сахара. Смеется заразительно. Смех у него молодой, звонкий. Данила замечает за собой, что то и дело словно зависает, засматривается на него. Льет кофе мимо кружки, чуть не режет себе пальцы, забывает добавить сахар. - Данилаааа, - тянет Меньшиков насмешливо. – Ты со мной вообще? - С тобой, - мягко улыбается Даня. Обнимает свое личное сокровище, утыкается лбом в плечо. – Вот из-за тебя и торможу. Они доедают бутерброды. Посуду так и бросают в раковине, мыть лень. А потом Олег тихо-тихо спрашивает: - А у тебя не будет… проблем? - Что? В смысле? – Данила поднимает голову, удивленно вскидывает брови. - Козловский, ты точно здесь? Ты в Москву примчался сегодня. А должен был когда? Пару мгновений Козловский соображает, а потом просто впадает в ступор. Смотрит в одну точку куда-то поверх плеча Меньшикова. - Бля. Это же я… Черт, меня же режиссер убьет. Уничтожит просто. - Погоди-погоди. Ты его не предупредил что ли? Олег хмурится, типично так, знакомо. А Данила в прямом смысле вцепляется в волосы. - Да какой там! Я вообще только сейчас осознал… Ох, вот я кретин. Он кидает взгляд на часы. Два часа ночи. Режиссеру звонить поздновато. До Меньшикова медленно доходит, что Данила действительно только сейчас понял, что натворил. - То есть ты сорвался в Москву, никого не предупредив, просто потому что тебе там что-то показалось? – Олег смотрит неверяще, ошарашенно. - Можешь не сдерживаться в выражениях, - Козловский разжимает объятия. – Я идиот, я дурак. Я кретин, знаю. Глупый, безответственный. - Это да, - рассеянно кивает Меньшиков. Для него сейчас важнее всего вот это понимание – из-за него Данила сюда примчался. Все забыл, все бросил. Приехал. - Данила, - тихо зовет Олег. – Откуда ты такой взялся? - Какой? – Козловский снова смотрит своими невозможными глазами. И не понимает. Ни черта не понимает. Меньшиков только бережно берет его лицо в ладони, целует в губы. Мягко, бережно. Отстраняется, долго смотрит в глаза. - Ты чего? – удивленно спрашивает Данила. - Ничего, - Олег улыбается. – Пойдем спать? Мне кажется, тебе завтра рано вставать. Да? - Придется, - Козловский разводит руками. – Пойдем. Уже через полчаса он крепко спит, обнимая во сне Меньшикова, не выпуская из объятий. Олег легко поглаживает его по плечу. В темноте резко выделяется светом вдруг засветившийся экран его собственного телефона. Одно короткое смс от Насти. «Поздравляю». Олег на несколько мгновений чувствует себя виноватым. Он забыл ей позвонить. Хотя это же Настя, она не потеряла. Она просчитала, что, если бы все пошло не так, Меньшиков бы уже был дома. Или звонил бы ей из какого-нибудь бара, на худой конец. Олег пишет одной рукой, стараясь не разбудить Данилу светом. «Спасибо. Если бы не ты…» Он не дописывает. Она поймет. Она всегда понимает с полуслова.