Грешники

Всемогущий вечный Боже, вечное спасение верующих! Услышь молитвы наши о больных и яви им милосердие и помощь Твою, чтобы они, обретя вновь здоровье, благодарным сердцем радовались Тебе, Источнику жизни. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

В небольшой комнате, освещаемой лишь тусклой настольной лампой и редкими горящими звездами, лежала женщина. Ее глаза были закрыты, лицо бледно, как тонкий фарфор, а грудь тяжело поднималась и опускалась, словно она почти не могла дышать. Из ее горла вырывался громкий кашель или какие-то отдельные фразы, сказанные в бреду. На большее сил у нее не хватало. Смерть когтистыми лапами вцепилась в ее душу с намерением разделываться с ней не быстро, а долго и мучительно. У подножия кровати сидел мальчик. Он держал женщину за руку и смотрел на нее испуганными голубыми глазами, в которых блестели беспомощные слезы. Комната пропиталась страхом, болью и отчаянием. Казалось, их можно было услышать, почувствовать и учуять. Вы знаете запах страха? Ему было восемь, и он не видел прежде смерти. Вы знаете эту неунимаемую дрожь, охватившую все тело? Все говорили, что его мама умрет. Вы знаете то чувство, когда кроме надежды ничего не остается? Вы знаете, что такое безграничная вера? А мальчик знал. Он верил. Верил, что его мама выживет. Им поможет небо, их спасет Бог, в существовании которого его всегда убеждала мама. Если он всемогущ, то никакая болезнь им будет нипочем. Все знают, как Господь бывает милосерден. Мальчик тихо шептал слова молитвы. Его голос, детский, тонкий и почти срывающийся, разносился по комнате, как единственное спасение, как единственная надежда. Он сидел здесь не первый час, не первый день и не первую неделю. Матери не становилось лучше. Никогда не становилось, сколько бы он ни просил, сколько бы ни держал ее за руку, сколько бы ни сидел здесь. Однако мальчик был уверен, завтра ей полегчает. Она ему улыбнется. Она поправится. Женщина не слышала его слов. Казалось, она уже никогда ничего не услышит, но мальчик все продолжал и продолжал шептать слова, пока дверь комнаты, тихо скрипнув, не приоткрылась. — Курт, — на пороге стоял отец. — Пора идти спать, маме тоже нужен отдых. Мальчик кивнул, судорожно сжимая пальцы матери. Ему не хотелось ее покидать. Нет, только не сейчас, когда… когда… Он поднялся на ноги и, еще раз взглянув на мать, отпустил ее руку. Не время было бояться: вера Курта была достаточно сильна. Курт последовал за отцом, полный уверенности в завтрашнем дне, в том, что Господь не оставляет тех, кто в нем нуждается, не бросает в беде тех, кто верит. Не бросит. На следующее утро, спустя много бессонных часов и пугающих сновидений, Курт проснулся и побежал в комнату к матери. Его сердце колотилось, как бешеное, на щеках появился румянец, а губы растянулись в радостной улыбке. Он пережил эту страшную ночь, и теперь… Как только Курт распахнул дверь, даже не побеспокоившись о том, что нужно стучать, ему предстала совсем неожиданная картина. Его отец сидел на кровати возле жены, держал ее за руку и плакал. Курт никогда не видел его слез, и понимание того, что могло случиться, поселилось где-то на задворках сознания мальчика. Улыбка мигом сошла с его лица, как бы он ни силился поднять уголки губ, как бы ни пытался отмести эту страшную мысль, как бы ни верил в то, что все будет в порядке. Курт медленно подошел к родителям и вгляделся в лицо матери. На нем больше не было муки. Черты ее прекрасного бледного лица выражали покой и какое-то непонятное Курту умиротворение. Мальчик осторожно коснулся ее руки и вздрогнул: та была необычайно холодной. Курт отрицательно замотал головой, повторяя: — Нет, нет, так не может быть. Пап, что с мамой? Она… она?.. — Она отправилась в лучший мир, Курт. К глазам мальчика начали подступать слезы, он продолжал мотать головой, что-то говорить, даже кричать. Отец только шептал: «Тише-тише», — и обнял сына, словно это могло хоть чем-то ему помочь. Курт плакал, прижимаясь к отцу, все еще не в полной мере осознавая, не веря. Ему казалось, еще чуть-чуть, и мама откроет глаза, скажет, что все в порядке, теперь все в порядке. Мама глаз не открыла. Ни через секунды, ни через минуты, ни через часы. На похоронах Курт слышал множество утешений, все ему сочувствовали, будто не понимали, что это просто слова. Они говорили: «Соболезную». Они шептали: «Мне так жаль». Они печально произносили: «На все воля Божья». Курт слушал их и впитывал все, как губка. С каждым словом, с каждым взглядом он все больше и больше их ненавидел. Всех этих людей с их фальшивыми улыбками или намеренно грустными лицами. Именно в то мгновение Курт Хаммел осознал, что ему не нужна воля какого-то там Бога. Ему не нужны молитвы и чья-то не оказанная помощь. Ему не нужен никто ни сверху, ни снизу. Возможно, потому, что там и нет никого.

☨

Они молились. Его друзья из хорового кружка, девушки, парни, даже учитель. Они молились за здоровье его отца: Куинн и Мерседес, Финн и Сэм. Они приходили в палату к нему и молились, а Курт еле сдерживал себя, чтобы кого-нибудь не ударить. — Бога нет, — еле слышно произнес Хаммел, вглядываясь куда-то вдаль и сжимая в руках сигарету. Он сидел на крыльце школы с единственным человеком, который не присоединился к этой толпе молящихся идиотов. — Ты такой же верующий, как и они, — пожал плечами Себастиан, отбирая у него сигарету и затягиваясь. Тонкая струя дыма поднялась куда-то вверх и растворилась в воздухе. Курту самому хотелось раствориться, исчезнуть, сбежать от всего на свете. Быть ветром, разбавленным в табаке. — Они верят в то, что Бог есть. Ты — в то, что его нет. Это называется атеизм. Тоже вера. — Мне плевать, как это называется, — хмыкнул Курт, бросив на друга презрительный взгляд. — Я не понимаю, зачем они приходят. Какого черта они лезут туда, куда не надо? Со своими молитвами, четками и «Все будет хорошо, Курт». Никогда ничего хорошо не будет. Было бы хорошо, он бы сидел дома перед телевизором в компании отца, делая вид, что ему интересен футбол, а не пачкал бы брюки на грязных ступеньках. — Зачитай им Ницше, — усмехнулся Себастиан. Хаммел с неодобрением на него покосился. — У них через пять секунд уши свернутся в трубочки, и они покинут палату с воплями «Богохульство! Грешник!». Или что еще говорят в таком случае? Курт покачал головой. Он уже много лестного сказал в адрес хористов и их веры, но никто никуда не ушел. Его друзья так упрямо отстаивали свои взгляды, что Курту казалось, будто им важнее, что Бог есть, а не то, что его отец умирает в больнице. Им важнее молиться, чем делать что-то, что поможет. Пусть даже если ничего вообще не поможет. Хаммел поморщился. Друзья вызывали у него резкое отвращение, особенно сейчас. Ему ужасно хотелось на кого-нибудь накричать. — Увлекаешься философией? — он с поддельным интересом глянул на Смайта. — Я думал, тебя волнуют только клубы и случайные парни. — Теперь меня волнует только один парень, Хаммел. А книги я всегда читал, чтобы ты знал. Знал. А если ничего знать не хочется? Ни о жизни, ни о смерти, ни о болезнях, ни о врачах? — Любовь, — выдохнул Курт, безрадостно улыбаясь. Казалось, он собирался что-то еще произнести, но передумал. На самом деле ему было слишком все равно, что там у Смайта в жизни. Любовь, ссоры, счастье, драмы — плевать. Еще чуть-чуть, и Курт мог бы остаться сиротой. Еще чуть-чуть, и он точно кого-нибудь ударит. У него совершенно не было надежды, ему некому было молиться, он не мог ничего поделать. Это вызывало жгучее чувство ненависти, отвращения, презрения ко всему живому просто за то, что жизнь не может быть вечной, а рак не так уж и здорово лечится. Все зависело от врачей, а врачи… Курт ненавидел это чувство зависимости от кого бы то ни было. Он забрал сигарету у Себастиана и затянулся. Дым заполнял его легкие, и Курт вспоминал, как обещал самому себе, что бросит. Наверное, он не тот человек, который исполняет обещания. Наверное, он не тот человек, которого можно было назвать сильным духом. Он был человеком, который ненавидит, но Курт даже сам не понимал, кого. Судьбу? Себя? Бога? Они сидели на крыльце школы и молчали. Каждый думал о своем. Курт понятия не имел, о чем мог размышлять его друг, но чувство того, что он был не один, действительно не один, немного утешало. Конечно, пользы в этом было мало, но Хаммел был уверен: без Себастиана он бы просто бился в истерике дома, сидя на полу, ломая ногти о стены и что-то крича. В моменты отчаяния, грусти и тоски некоторые люди обращались к Богу. Они могли быть одни, но знали, что Бог был с ними. Курту Бог был не нужен. По крайней мере до тех пор, пока был Себастиан, с которым можно сесть на крыльце, покурить и помолчать обо всем на свете. Курт положил голову другу на плечо и почувствовал крепкие теплые объятия. Вот, что такое настоящая поддержка, а не сборище хористов в палате его отца.

☨

Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь.

Кладбище было наполнено людьми в черных одеяниях. На их лицах рисовалось одно и то же выражение: сожаление, сострадание, скорбь, но никому не было по-настоящему больно. Курт давно выучил все эти лица, все эти маски, все эти вздохи, которые испускали плохо знакомые ему старушки. Он стоял впереди остальных. Себастиан находился подле него и крепко сжимал пальцами его запястье. Хаммел думал, они такие тонкие. Хаммел думал, они такие сильные. Хаммел думал, если бы не они, он бы упал. Рухнул бы вниз в приготовленную яму. Перед ним находился гроб. Курту казалось, что это сон, это какая-то злая шутка подсознания, но вот теперь он стоял, как и восемь лет назад, перед огромным деревянным ящиком, в котором лежал самый родной человек на свете. Курт был легко одет, и он пытался сконцентрироваться на пронизывающем ветре, на неприятном покалывании холода, но, черт, его трясло не от этого, его разрезал по кусочкам отнюдь не мороз. Не мороз вытряхивал все его внутренности вместе с душой и нервной системой. Когда умерла мама Курта, он долго не мог справиться с потерей. Он много плакал, он ненавидел, он испытывал самые мерзкие и самые сильные чувства на земле. Все, что у него оставалось, — это отец. Он его вытаскивал из бездонной пропасти, в которую мальчик почти что сорвался. Теперь и отца с ним не было рядом. Кто ухватит его теперь? Когда Берту Хаммелу вынесли приговор — рак легких третьей стадии, он понял, что это конец. Болезнь расправилась с мужчиной в считанные месяцы, и Курт даже не был с ним в его последние минуты. Наверное, он будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Представлять, что бы мог сказать ему отец, если бы не было слишком поздно. Священник читал какие-то слова, которые были положены на похоронах, но Курт его не слушал. Он глядел на своего отца в последний раз, он пытался запомнить в нем каждую черточку, но слезы, застилающие глаза, постоянно мешали. Курт не собирался плакать навзрыд, но и удержаться было практически невозможно. Где-то в глубине души он понимал, что так и будет. В последнее время Берту не становилось лучше, врачи вынесли приговор. Надеяться можно было только на чудо. Но Курт не привык ни на что надеяться. К нему в голову приходили воспоминания об их ссорах, недопониманиях, спорах. Они разносились болью по кровеносной системе, словно электрический разряд. Только беспрерывный. Без источника тока и без выключателя. Курт отдал бы все на свете лишь бы не произносить тех обидных слов, что он наговорил ему за все это время. Даже несмотря на то, что у них были прекрасные отношения, Курт чувствовал себя виноватым. Он помнил, как ему было страшно, когда он совершал каминг-аут. Он боялся, что его не примут, он боялся потерять самого важного человека на земле. Не потерял. Страх окутывал Курта всю сознательную жизнь, а Берт его учил с этим страхом бороться. Курт понятия не имел, что с ним будет теперь. Отправят в приют? В приемную семью? Сошлют к дальним родственникам? Не сошлют. Тетка, которая приезжала на время по просьбе Берта, чтобы присмотреть за Куртом, ясно дала понять, что насовсем его взять не может. Других родственников у Курта не было, и неизвестность была не менее пугающей, но Хаммелу казалось, что он уже просто не в состоянии бояться. Как и не в состоянии чувствовать холод или тепло руки Смайта, которую он сжал так, что костяшки Себастиана побелели. Когда пришло время для надгробной речи, Курт понял, что не может вымолвить ни слова. Мысли спутались в голове, боль ощущалась почти что физически. — Когда мне было восемь, — тихо начал он. Все взгляды присутствующих устремились на него, — умерла моя мама, — Хаммел опустил глаза, воспоминания давались ему невероятно тяжело. — Я был совсем маленький, и для меня это был сильный удар, но не более сильный, чем для папы. Я все детство наблюдал за ними, — Курт невольно улыбнулся. — Они обожали друг друга, как никто иной, мама была любовью всей его жизни… — Хаммел вскинул голову, понимая, как глупо прятать слезы, которые весь день застилали его глаза. — И знаете, что? — он обвел взглядом всех остальных. — Вместо того, чтобы предаться горю, чтобы уйти в депрессию, как любому обычному человеку, отец ни на секунду не показал своей слабости. Ни на секунду! — Курт ощутил, как Смайт сжал его ладонь чуть сильнее, и шумно вздохнул. — Я знал, что ему было тяжело. Знал, потому что чувствовал то же самое, но в нем этого не было видно. Не было. С той минуты, как мама покинула нас, он посвятил каждый день, каждый час на то, чтобы я рос нормальным счастливым ребенком. Даже когда я признался в том, что я… не такой как все, он не отвернулся от меня. Он сказал, что любит меня, каким бы я ни был, — Хаммел вытер слезы свободной рукой, готовясь сказать последние слова полным уверенности голосом. — Мой отец научил меня самому главному — любить себя и ни за что не опускать руки. Он был первым человеком, который в меня поверил. Не каждый подросток может мечтать о таком отце, — слезы не останавливались, как бы ему ни хотелось. — И сколько бы лет ни прошло, я все равно буду помнить его слова: «Мне неважно, предпочитаешь ты девочек или мальчиков, играешь в футбол или поешь в хоре. Ты мой сын, и я люблю тебя, Курт…» На этом голос его сорвался. Хаммел зажал ладонью рот, не в силах сдерживать рыдания. Он почувствовал, как кто-то обнял его и потянул назад. Курт безвольно последовал за ним. Только через мгновение до него дошло, что это был Себастиан. Священник снова что-то заговорил. Гроб начали опускать в землю. Курту казалось, что его самого тянет куда-то вниз. Что-то душит, разрывает на кусочки и пытается закопать его глубоко в земле. Присутствующим раздали цветы, и Курт на трясущихся ногах подошел к яме. Он в последний раз взглянул на темно-коричневую крышку гроба, которая сейчас казалась совсем черной, и бросил свою розу вниз в знак прощания с любимым человеком. Остальные последовали за ним. Люди начали расходиться, они снова и снова выражали свои соболезнования, вспоминали что-то о его отце. Говорили, говорили, говорили. — Мистер Хаммел, — Курта окликнул отдаленно знакомый голос. Голос, который сегодня над гробом читал молитвы. Курт не любил священнослужителей и предпочитал с ними не контактировать. Похороны устраивала его тетя Моника, Хаммел почти не разговаривал со святым отцом. — Преподобный Джозеф, — Курт выдавил из себя вежливую улыбку, несмотря на заплаканное лицо. Ему не хотелось слушать бредни о том, что если он придет в церковь и исповедуется, то ему станет легче, или о том, что если он покается, то станет натуралом. — Ваш отец был хорошим человеком, соболезную вашей утрате. — Спасибо, — Курт уже слышал это столько тысяч раз, что ответ говорил на автомате, а следом зачем-то добавил: — Вы знали моего отца? Священник кивнул. — Он приходил не очень часто, поставить свечку за супругу. Иногда заглядывал в исповедальню. Он очень любил вас, Курт. Хаммел не понимал, зачем слушал его. Он и так знал, что Берт посвятил всего себя отцовству. Ему не нужно было об этом напоминать. Он будет помнить больше, чем кто-либо на свете. — Вы же несовершеннолетний? Отправитесь к тете? Курт покачал головой. Эта тема его ужасно пугала, потому что он знал, что с ним сделают дальше. — Тетя не сможет взять на себя такую ответственность. Меня отдадут в систему. Священник глядел на него с сочувствием. В этот момент Курту почему-то не захотелось отвернуться или попытаться уйти, как бывало, когда его жалели. Он внезапно понял, что перед ним стоял взрослый человек, привыкший слушать о бедах людей, знающий, что может происходить с детьми, которых отдают на попечение случайным семьям. Курт хотел было что-то спросить, но рядом с ним снова возник Себастиан, который исчез буквально на несколько минут. Он сказал: «Прошу прощения, святой отец, но мы должны идти», — и потянул Хаммела за собой, схватив его за руку. — Надеюсь, я вовремя, — произнес Смайт. — Он не успел достать тебя этой религиозной чушью? — Нет-нет, — отозвался Курт. Они шли к выходу с кладбища. Ветер трепал волосы Курта, ему казалось, что еще немного, и он проснется. Еще немного, и все будет в прошлом. Еще немного, и утро встретит его отвратительным кофе, который отец никогда не умел, но всегда пытался готовить. Тетя догнала их уже у ворот. Она вызвалась довезти Курта домой, но тот отказался. Кто знает, куда его отправят, в какой город, в какую семью. Сейчас ему хотелось остаться в компании лучшего друга, так как потом они могут больше просто не увидеться. Парни сели в машину Смайта и отправились, не зная куда, не говоря друг другу ни слова. Все-таки хорошо, когда у тебя есть кто-то, с кем можно просто помолчать.