Со здоровьем шутки плохи

Всё началось с промедлений. Медленно Гарри шевелил ногами, медленно драил полы, медленно мыл посуду. То и дело останавливался, чтобы передохнуть, и получал нагоняй от тёти или дяди — в зависимости от того, кто оказывался рядом. С каждым днём Поттер становился всё медлительней, голос тёти — всё визгливее, а терпение дяди — всё меньше. А причиной всему были внезапно напавшие на мальчика головные боли, которые напоминали катающийся в голове чугунный шар. Надо сказать, что Гарри в свои тринадцать лет уже привык не жаловаться на недомогания. Тётя могла разве что дать таблетку, а дядя — затрещину. После Поттер отправлялся обратно что-нибудь начищать. Именно поэтому мальчик не видел смысла жаловаться на ухудшающееся самочувствие. Тем более, что головные боли были не самой страшной его проблемой. Намного хуже для юного волшебника был тот факт, что очки больше не гарантировали сколько-нибудь сносного зрения. Да, мальчик видел несколько чётче, но очертания предметов всё равно расплывались. Чтобы что-то прочесть, нужно было уже приближать лицо к тексту. Один раз в ответ на резкий окрик Гарри сообщил о недомогании и получил ожидаемое «не выдумывай». Больше мальчик не пытался привлечь внимание к своему здоровью, предпочитая терпеть. Друзьям юный Поттер тоже ничего по этому поводу не писал, не желая беспокоить. А между тем, боли в голове становились всё сильнее. Порой Гарри винил в этом шрам, свою отличительную особенность и своё проклятье. Ведь если, умирая, Тёмный лорд наградил мальчика способностями змееуста, отчего он не мог подарить и головные боли? Гарри невольно улыбался, представляя Волан-де-Морта, страдающего мигренью. Если самый страшный волшебник из ныне живущих ощущал такие боли — неудивительно, что он встал на путь зла. Юный волшебник почти смирился со своим новым положением, чего нельзя было сказать о его опекунах. Тётя Петунья кричала всё противнее, и её фальцет отдавался в висках тупой пульсирующей болью. Дядя Вернон не кричал, но и без того пунцовое лицо становилось каждый раз ещё краснее, когда его обладатель обнаруживал племянника отдыхающим. Однажды он не выдержал и пнул мальчика, побуждая продолжить стрижку кустов в саду. Не добившись никакой реакции, дядя раскраснелся ещё больше и ушёл, возмущённо пыхтя. Как выяснилось, это было только начало. Дядя словно открыл для себя новый способ разрядки. Поттер не отвечал ни на пинки, ни на шлепки. Опекун не трогал голову, а до всего остального сосредоточившемуся на своей боли Гарри не было дела. Конечно, обращать основное внимание на неприятные ощущения было не лучшей тактикой, но больше это внимание обращать было не на что. Что до морального состояния юного волшебника — если внешне Гарри не реагировал на удары, то на самом деле каждый отпечатывался в сознании фразой «никому ты не нужен, подохнешь, и станет легче». Можно было вспомнить о том, сколько Поттер значит для волшебного мира, но этот мир напоминал о себе только Буклей в клетке, вещами, привезёнными с собой, и редкими письмами друзей. «У этих всё по-другому, — с какой-то странной злобой думал подросток, — эти отдыхают и наслаждаются жизнью. А мальчик, который выжил, драит полы и сковородки, как проклятый. Тоже мне, светило магического мира». Да, он злился на ни в чём не повинных друзей за то, что им живётся лучше. Он мысленно поминал недобрыми словами директора школы, Альбуса Дамблдора, что считал нужным держать мальчика там, где он на положении раба. Поттер тысячу раз убил дядю Вернона в своих мыслях, сломал тому ноги и руки, которые так неласково касались Гарри. Проблемы со здоровьем определённо не делали Поттера добрее. В одно утро юный волшебник был разбужен в шесть часов громким басом «Поттер, а ну иди сюда!». Припомнив парочку отборных ругательств, подросток спустился вниз, почтя за лишнее одеться. Каково же было его удивление, когда он обнаружил рядом с дядей… профессора Снейпа! — Поттер, конечно же, не отличается знанием правил приличия, — ледяным тоном сказал профессор, созерцая практически обнажённое тело, — и всё же я вынужден забрать его с собой.