Другой Мир

Яркие лучи солнца пробирались сквозь тонкую, почти прозрачную ткань шторки и падали на постель неровными полосами — не ласково, а настойчиво, будто утро само пыталось убедиться, что эта ночь закончилась по-настоящему. На мягкой перине мирно посапывала брюнетка; дыхание ровное, лицо спокойное, ресницы лежат на щеках так беззащитно, как будто вокруг нет ничего страшного, как будто не было вчера, не было ножа, не было чужого голоса, не было команды, которую невозможно отменить, — только сон, только солнце, только тишина. Лилиана спала и не замечала, что рядом стоят двое мужчин, наблюдая за ней так, как смотрят не на человека, а на хрупкую границу: по какую сторону она проснётся. В комнате пахло утренним теплом — но под этим теплом всё равно сидел ночной холод, тот самый, который не уходит вместе с рассветом, а прячется в углах и ждёт, пока кто-нибудь расслабится. — Ты уверен… что всё правильно сделал? — спросил Джеймс, не повышая голоса. Ему и не нужно было повышать. В этой комнате любые громкие звуки казались преступлением — слишком резко, слишком опасно, будто одно неверное слово может вернуть ночь обратно. Джеймс был слегка напряжён после того, что произошло вчера; он не смог заснуть и всю ночь просидел на диване, стоявшем рядом с кроватью Лилианы, ловя каждое её движение, каждую перемену дыхания, будто страх научил его слышать то, что раньше он не слышал — как тонко держится жизнь на человеческой коже. — Как видишь, она всё ещё дышит, — отозвался Джон, — так что… я предполагаю, она ещё жива. Он произнёс это почти буднично, но в этой будничности было что-то раздражающе лёгкое, как если бы речь шла о проверке пульса у пациента после наркоза, а не о девочке, которую могли сломать чужим внушением. Джон стоял, сложив руки на груди, и улыбался — не широко, но достаточно, чтобы Джеймс уловил: ему нравится то, кем он стал. Он будто примерял своё новое состояние, как дорогую вещь, и наслаждался тем, что она сидит на нём идеально. Возможно, произошедшее с ним было не настолько ужасно — по крайней мере, так это выглядело в его голове: во-первых, теперь он был менее уязвим, чем раньше; во-вторых, он мог спасать людей, которые находятся на грани смерти; и, в-третьих, пусть это было в какой-то степени жульничеством, но сейчас он точно был куда круче Джеймса. Не надо было произносить это вслух — оно и так висело в воздухе, самодовольное, почти наглое. Холодный взгляд шерифа Уилкинсона заставил улыбку Джона съехать с лица так быстро, будто её смахнули рукой. Джеймс ровным счётом не увидел ничего смешного в шутке помощника. Подметив (и не без горечи), что чувство юмора у Джона стало… специфичнее, Джеймс снова перевёл взгляд на племянницу — туда, где было единственное, что действительно имело значение. Не то чтобы шериф не был уверен, что кровь сработает, просто… уверенность не отменяет страха. Если ей внушили убить себя, то первое, что она сделает, очнувшись, — попытается исполнить приказ. Не потому что хочет. Не потому, что «внутри тьма». А потому что чужая воля умеет обходить желание, как будто желание — это слабая дверь, которую можно открыть без ключа. Потерять Лилиану Джеймс не мог. Он просто не мог — потому что она была единственным, что у него осталось, единственной ниткой, на которой ещё держалась его «нормальная» жизнь, его семья, его смысл. Ресницы темноволосой затрепетали, словно сон начал отступать, и спустя секунду её глаза распахнулись. Эта секунда была как щелчок — будто камера перескочила с крупного плана на общий, и у каждого в комнате сразу появились роли: спасать, контролировать, выжить. — О, Господи… Лили, как ты себя чувствуешь? Лили не успела даже поднять голову с подушки: взволнованный Джеймс подлетел к ней с вопросами так резко, будто пытался успеть раньше беды. Девушка дёрнулась от испуга, моргнула, словно не сразу поняла, где она, и посмотрела на дядю недовольным взглядом — этим своим фирменным «ты опять перегибаешь», которое обычно работало на людей, но не на страх. — Джеймс, что случилось? — пробормотала она. — Неужели ты мне завтрак в постель принёс? С лёгкой улыбкой Лили медленно поднялась с кровати. Её рука машинально потянулась к животу, ощупывая его, проверяя собственное тело, как проверяют вещь после падения: всё ли на месте, всё ли цело, всё ли принадлежит тебе. И на мгновение — едва заметно — пальцы задержались дольше, чем нужно, будто тело искало не боль, а доказательство реальности: я здесь. — Нет, не паясничай. Хорошо себя чувствуешь? Казалось, за эту ночь брови Уилкинсона превратились в одну линию — настолько часто он их хмурил, настолько мало позволял себе расслабиться. Он пытался держать голос ровным, но в каждой паузе слышалось: «только бы не это, только бы не снова». — Странный сон… — Лили пожала плечами. — А так — всё прекрасно. Знаешь, я видела во сне Джона, и, кажется, он простил меня… Ну, знаешь, как это бывает, когда людям снятся сны с покойниками… где они им говорят, что приглядывают за ними… — Кхм… — прозвучало сзади. Тихий голос заставил Лили вздрогнуть. Она обернулась — и, когда поняла, кто именно стоит у неё за спиной, крикнула так сильно, что, казалось, у него зазвенит в ушах навсегда. — Твою мать, это что вообще за хрень?! Крик ударил по комнате, как хлопок дверью. На секунду тишина стала гуще — и Джеймс в этой тишине понял, что всё, что он так старательно «держал под контролем», теперь уже выпущено наружу. Джеймс едва заметно дернулся — не от крика, а от того, что Джон — вот так, без подготовки, без плана, без осторожности, вывалил на неё невозможное. Он был взбешён тем, что напарник ведёт себя так необдуманно. В его планы не входило раскрывать племяннице секрет о том, чем славится Мистик Фоллс. Он хотел контролировать — хотя бы этот кусочек хаоса, хотя бы одну часть мира, которая ещё поддавалась логике. — Дорогая, зачем так кричать? — выдавил он и, показав рукой в сторону Джона — туда, куда лучи солнца не попадали, — изобразил что-то вроде улыбки. — Джон пережил серьёзную операцию. Он произнёс «операцию» так, будто этим словом можно заклеить любую дыру в реальности. — Операцию? — Лили прищурилась. — Он же был мёртв! — Нет, чёрт возьми, — отрезал Джон, — просто моё сердце ненадолго остановилось! Или, по-твоему, я зомби, что ли? Он сказал это почти с вызовом — и в этом вызове было что-то опасное. Джон был рад, что скрываться от Лили ему не придётся, но стереть память той про собственный самый тёмный момент — необходимо. Лили выпрямилась. В ней что-то собралась в одну точку — то самое, что делало её Лилианой Уилкинсон: гордость, злость, уверенность в том, что мир обязан объясняться ей. И если мир не объясняется — его надо заставить. — Прекрасно, — процедила она. — У меня появилась возможность добить тебя. Набрав полную грудь воздуха, Лилиана направилась к сбитому с толку Кэри. Был он жив или нет — не имело значения, потому что то, что он перешёл грань, она помнила слишком ясно; этот кусок памяти не провалился, не растворился, не смягчился, он сидел в ней занозой, и сейчас, когда «мертвец» внезапно оказался живым, у неё появилось чувство, будто ей вернули власть. Возможность наказать. Возможность не быть жертвой. И она её не упустит — без свидетелей, без оправданий. И плевать на «операцию». Сам нарвался. — Что? Постой… — Джон резко поднял руки, но не в защитном жесте, а в жесте человека, который понимает: это не обычная агрессия. Это реакция на то, что он действительно сделал или почти сделал. — Ты забудешь о том, что случилось в день моего убийства! Слова сорвались у него быстро, резко — как будто он боялся, что не успеет. И в этой скорости было то, чего он сам не хотел замечать: он уже привык решать чужие головы словами. Привык к тому, что «контроль» можно произнести вслух — и мир послушается. Лили замерла — почти вплотную к нему, нависая, смотря в глаза. И это было странно: в её лице жила ярость, но в глазах на долю секунды мелькнула пустота, как у человека, которого внезапно попросили вспомнить то, чего нет. Несмотря на то, что она «забыла» события того дня, в сознании остался горький привкус отвращения к мужчине — не картинка, не сцена, не точная последовательность, а ощущение. Как запах, который въедается в кожу и не выветривается даже после душа. — О чём ты сказал? — голос у неё стал тише, но опаснее. — Что случилось в тот день? И это было хуже крика. Потому что крик — эмоция. А это — вопрос, который может распороть пустоту и вернуть туда то, что прятали силой. Лили развернулась и вышла — быстро, резко, как уходят не от людей, а от собственной дрожи. И вместе с её шагами из комнаты ушёл воздух. Осталась только тяжесть. Джеймс остался с Джоном, и напряжение в комнате сменилось другим — мужским, вязким, как перед дракой, которую оба считают неизбежной. Шериф стал расспрашивать напарника, желая услышать, что натворил тот, раз его племянница с такой яростью пожелала прибить его, когда узнала, что он жив; но получить в ответ что-либо конкретное он так и не смог. Джон увиливал. Джон молчал. Джон «не помнил» или «не хотел» — и Джеймс не мог решить, что из этого хуже. Пауза между ними растянулась — липкая, неловкая, настоящая. Как пауза в допросной, когда ты понимаешь: человек напротив не скажет правду не потому, что боится тебя, а потому, что боится себя. И в этой паузе Джеймсу вдруг отчётливо вспомнилось, как свет в комнате утром ложился полосами — ровно так же, как сейчас ложились полосы молчания: там, где должно быть ясно, остаются тени. И в другом доме, в другой комнате, свет тоже был — только он там не падал полосами, а дрожал на фитилях. После того как Сесилия вернулась домой, женщина приготовила на столе всё необходимое и, отправив дочь спать, стала читать заклинание. — Metey acsan syky en lumiye laffi… Слова звучали ровно, как метроном. Не молитва — работа. Используя рубашку Сальваторе-старшего, Сесилия надеялась, что заклинание поиска подскажет, где сейчас затаился этот монстр. Но всё было тщетно: карта за картой просто сгорали, оставляя после себя лишь кучку пепла и разозлённую ведьму. Огонь ел бумагу быстро, жадно — будто даже огню было противно «помогать» в этом деле. Сесилия сжимала челюсть так, что в висках ныло. Она не понимала, кто будет помогать Деймону после смерти Бонни Беннет, ведь в том пожаре обвинили его; ведьма вряд ли вообще будет создавать скрывающее заклинание, если она, конечно же, не молода, — а это объяснило бы её глупость… Молодые всегда думают, что контроль — это сила. На самом деле сила — это опыт. А опыт редко приходит без потерь. — Metey acsan syky e… — Сесилия повторила, уже жёстче, будто повышала ставку. — Помочь? В комнату вошла Эмили. Она уже привыкла к этим горящим свечам и латыни. В книге говорилось, что это заклинание поиска. Кого стала искать мама, ей было не очень ясно, но рубашка в руках Сесилии была довольно засаленной. Сложилось впечатление, что эта вещица куда старше Остин-младшей. Лет двадцать — той точно было. — Нет, я уже всё, — отрезала Сесилия. В то же мгновение все свечи погасли — резко, как будто дом моргнул. Спустя пару минут они вновь загорелись, но разглядеть, куда мать убрала ингредиенты, в кромешной темноте Эмили не смогла. Да и что уж там говорить — не имела особого желания. Когда мама занималась магией, лучше было не лезть. Не мешать. Не задавать лишних вопросов в неподходящий момент. И всё же вопросы росли, как сорняки — именно потому, что их долго не поливали правдой. — Мам… расскажи мне про вампиров; как мне дальше быть? — собравшись с духом, спросила Эмили то, что интересовало её с того момента, как Джон исчез в темноте, направляясь в больницу. Сесилия посмотрела на дочь так, будто взвешивала: сколько правды та может выдержать — не «в принципе», а именно сейчас, после этой ночи, после страха, после того, как реальность треснула у них прямо под ногами. — Дорогая… это очень долгая и, возможно, даже интересная история, — сказала она наконец, — но рассказать тебе всего я не смогу. — У меня есть время тебя послушать. Сесилия и Эмили вышли из комнаты, предназначенной лишь для глаз ведьмы. Старшая закрыла дверь на замок — щёлкнуло сухо, окончательно, — после чего зашла за дочерью в гостиную. Устроившись поудобнее, она начала рассказ — так, как рассказывают не сказку, а хронику, которую никто не хотел записывать. — Давным-давно, около тысячи лет назад, группа скандинавских переселенцев поселилась на этих землях в маленькой деревушке… Слова Сесилии ложились слоями, как тёмная краска: Майклсоны, полнолуние, оборотни, потеря, страх, попытка «обмануть» природу. — …чтобы оно подействовало, нужно было выпить кровь, умереть, а после… вновь выпить человеческой крови… Эмили слушала, и ей казалось, что дом вокруг становится тише, как будто стены тоже слушают. — …на каждое преимущество была слабость… солнце… дневные кольца… — Сесилия произносила это спокойно, без украшений, будто перечисляла правила техники безопасности для жизни, где техника — ты сам. И когда в рассказе прозвучала защита от внушения, это слово не прозвучало как «термин». Оно прозвучало как намёк: у всего в этом городе есть противоядие — вопрос только, носишь ли ты его при себе. Сесилия закончила, а Эмили изогнула бровь и пустила смешок — нервный, защитный. — Серьёзно? Эм… ма, я просила тебя рассказать мне о вампирах, а ты придумываешь какую-то сказку… — Эми, я не вру. Сейчас я дам тебе книгу, раскрою скрывающее заклинание… В её улыбке было что-то материнское и что-то ведьминское одновременно: «я предупреждала» и «ты всё равно полезешь». — Хорошо, я верю тебе… но давай позже. Мне пора спать, завтра в школу. Скулы Эмили были напряжены от множества мыслей. Она не могла не верить матери — но то, что та раньше не рассказала, в какой-то степени подорвало доверие. Не уничтожило — оставило царапину. — Ладно, детка. Спокойной ночи. Развернувшись, Эмили прошла по коридору и зашла в свою комнату. Сон как рукой сняло. Желание поскорее позвонить подругам и рассказать им о вампирах возрастало с каждой минутой. Сейчас Эмили точно решила для себя: завтра она нарушит главное правило матери — расскажет всё Лили и Даниэлле. А у Даниэллы было своё утро — не магическое и не героическое, а слишком обычное, чтобы быть безопасным. Даниэлла вечером так и осталась дома одна. Сначала ушла Лили, потом — Эмили. Блондинка уже было решила, что Остин обиделась на неё, но письмо, пришедшее на электронную почту, говорило об обратном: «Завтра на нашем месте». Понадеявшись, что Лили и Эмили всё между собой решили, Даниэлла легла спать. Утром она проснулась от противного звука телефона. На будильник она поставила самую ненавистную песню, поэтому желание отключить вой неизвестного певца было куда сильнее, чем потребность во сне и любые планы на прекрасное утро. Дэнни вслепую нашарила телефон, ударила по экрану — и только потом позволила себе открыть глаза. Надев юбку и рубашку, она спустилась вниз. Дома всё ещё никого не было. Клэр должна была вернуться к обеду с вечерней смены в больнице, а Томас уехал погостить к родителям, отчего Дэнни ему ужасно завидовала — не поездке, а тому, что у него были родители рядом, в одной жизни, которую можно потрогать руками. Маму и Папу она в последний раз видела на Рождество, если не считать частых разговоров по скайпу, которые всегда плавно переходили в папины нотации. Сегодня зеленоглазая решила не краситься — как маленький протест, как попытка не играть роль «идеальной». Расчесав пышную копну блондинистых волос, Даниэлла вышла из дома, закрыла дверь и положила ключ в горшок с цветком, стоявший перед крыльцом. Их маленькая семейная привычка, их «у нас безопасно» — хотя в Мистик Фоллс это слово почти всегда звучало как шутка, если произнести его вслух. Школа встретила Эмили шумом и светом — тем самым светом, который должен был означать «нормальность». Уснуть Эмили так и не удалось: всю ночь она думала о том, как рассказать девочкам эту новость, как подобрать слова так, чтобы они не прозвучали безумно, как удержать подруг, чтобы они не рассмеялись, не испугались, не сорвались — и сейчас стояла у шкафчиков с немного озадаченным и угрюмым лицом. В портфеле лежал гримуар, с которого мама утром сняла невидимое заклинание. Рассказ Сесилии был полностью правдивым. А ещё Эмили поймала себя на странной, почти автоматической привычке: пальцы сами нашли на шее цепочку и сжали её, как будто металл мог успокоить сердце. Она не «проверяла украшение». Она проверяла границу. Свою. Ту, которую нельзя отдавать ни страху, ни чужому голосу, ни чужой воле. Это было настолько машинально, что выглядело со стороны как обычный жест — просто девочка поправила цепочку, просто нервничает перед уроками. Подняв глаза, Эмили поймала взглядом фигуру подруги — Лилиана вышагивала по длинному коридору на высоких каблуках. Но, к счастью, на ней было платье приличной длины. Лилиана Уилкинсон — одна из немногих учениц школы, которая, забив на дресс-код школы, ходила в том, чего сама пожелает, и, что самое интересное, никто не делал ей замечания. Многие учителя считали, что у девочки травма после смерти матери, а родной дядя просто очень занят их городом, поэтому на воспитание племянницы у него нет времени. Но всё было совсем не так. Лили никогда не разговаривала о матери с Эмили и Дэнни; единственное, что знали девочки, так это то, что Лили не помнила мать. — Доброе утро! Лилиана улыбнулась, смотря на Эмили. Ей льстило, что та сама написала извинения, поэтому обиду как рукой сняло после прочтения длинного письма. — Даниэлла вновь опаздывает. В общем, как всегда. Сложив руки на груди, Лили стала по-хозяйски осматривать каждого ученика, что, проходя мимо неё, почти пожирал её взглядом. Кто-то из-за желания, кто-то из зависти. Конечно, такие ноги, как у Мисс Мистик Фоллс, есть не у каждой школьницы их немаленькой школы. Эмили о чём-то отдалённо щебетала, но Лили не слышала её. Внимание брюнетки привлекла одна парочка. Незнакомые ей девушка и парень стояли и болтали с миссис Эйбрамсон, директрисой школы. Оба блондины. Парень с немного кудрявыми волосами, что были спрятаны под зелёной шапкой (несмотря на духоту, что была в здании). На нём была обычная серого цвета рубашка, но было видно, что под ней скрывалось недурное тело. Рядом стоящая девушка с белокурой копной волос, которые она уложила на бок, была фигурой не хуже, чем сама Лили, отчего та недовольно поджала губы. Ноги незнакомки были открыты, поэтому восхищённые взгляды медленно переместились с Уилкинсон на неё. Лили почувствовала это кожей — не как «все смотрят», а как «смотрят одинаково». Слишком стройно. Слишком дружно. Будто кто-то — очень тихо — дал знак. — Эй, Лили, ты меня слышишь? Я говорю, привет! Машущая руками Даниэлла заставила Лилиану отвести взгляд от незнакомцев. — Оу… Ты уже пришла. Привет. Улыбнувшись немного кислой улыбкой, брюнетка посмотрела на Эмили. Её выражение лица было очень недовольным. Кажется, она говорила что-то серьёзное, а Лили её прослушала. — Смотрите, кто это? Обе подруги дружно повернулись назад и стали смотреть в сторону незнакомых им парня и девушки. — Не знаю, может быть, новенькие? — предположила Даниэлла. — Не думаю, они явно старше нас. Возможно, стажёры… Эмили покачала головой и вновь повернулась к Лили, но на секунду её взгляд упал на оголённые ноги незнакомки. Кажется, она поняла из-за чего именно Лили была немного растеряна: ножки у новенькой были явно симпатичнее. Но Эмили — сама не поняв почему — всё равно смотрела не только на причину недовольства подруги. Её внимание цеплялось за другое: как они стоят, как держат паузу, как улыбаются — слишком ровно, будто в улыбке нет ни напряжения, ни неловкости, ни «лишних» человеческих микродвижений. — Кто вообще в школу ходит в таких вот коротеньких шортиках, как у этой фифы? Лили недовольно поморщилась, ей даже стало как-то некомфортно в платье. Казалось, что она уже не такая худенькая и фигуристая, как раньше. Прекрасно, проблемы с самооценкой раскрасят её пасмурные будни. — Ты, например. Кажется, Дэнни веселила вся эта ситуация. — Всё, ладно, забей, ты всё равно самая-самая у нас, и все это знают! — девушка подбадривающе улыбнулась Лили, после чего повернулась к Эмили и хотела было начать разговор, но раздался громкий, просто бьющий по перепонкам звонок, который говорил, что пора на первый урок. Звонок был как удар по стеклу — резко вернул всех в движение. Коридор ожил, зашевелился, потёк. Лили последний раз взглянула на незнакомцев и поймала на себе взгляд блондина. И вот тут всё случилось так быстро, что мозг на секунду просто… не успел придумать оправдание. Его глаза на мгновение вспыхнули не по-человечески — ярко, хищно, как отражение чего-то дикого, которое не должно жить в школьном коридоре среди расписаний и звонков. А потом — потухли обратно, словно ничего не было. Лили резко моргнула. С силой сжала глаза. А когда вновь открыла их, блондин уже смотрел в другую сторону. Слишком спокойно. Слишком вовремя. Будто он знал, что именно она успела заметить — и не счёл нужным оставлять это дольше секунды. А директриса продолжала улыбаться так, будто рядом стоит идеальная пара «для отчёта», и ни один взрослый человек не замечает, что воздух возле этих двоих — другой. Чуть тяжелее. Чуть плотнее. Будто вокруг них школа на мгновение стала не школой, а территорией. После брюнетку понесла волна школьников в сторону кабинета литературы — и Лили поймала себя на странном ощущении: как будто школа вдруг стала теснее, а воздух — чужим. И самое неприятное было даже не то, что она «увидела». Самое неприятное — что внутри у неё щёлкнуло узнавание, как щёлкает замок, когда ключ вошёл правильно: это не про глюки. Это про опасность.