Другой Мир

Мистер Гиббз вот уже около пяти минут объяснял Маргарет, почему книгу «50 оттенков серого» никогда и ни за что не введут в школьную программу по литературе, а Лили… Лили сидела, уперев подбородок в ладонь, и поражалась тому, насколько её одноклассница умудрялась быть громкой в своей пустоте — в той самой, что звучит, как пустой стакан, если по нему постучать ногтем: шум есть, смысла нет. Она смотрела на Маргарет так, как смотрят на человека, который путает смелость с отсутствием фильтра. Лили вообще редко испытывала настоящее раздражение — чаще она скучала, иногда презирала, иногда улыбалась «для картинки». Но Маргарет умела выворачивать внутри странное: смесь стыда и злости, как если бы тебе навязали чужую глупость как коллективную ответственность. Ладно, допустим, ты прочитала этот «шедевр». Допустим, тебе показалось, что ты выросла на целых десять лет, потому что в твоих руках оказался текст, от которого взрослые делают вид, будто они «не в курсе». Но зачем сообщать об этом учителю — и, главное, зачем настаивать, чтобы эта книга была прочитана каждым из присутствующих? Как будто просветление обязано случиться по расписанию, на пятом уроке, между диктантом и звонком. Маргарет говорила не просто «я читала». Она говорила: «я знаю то, чего не знаете вы». Она требовала внимания, будто в этом и была литература — шокировать, а не понимать. И самое смешное: она даже не понимала, что мистер Гиббз сейчас злится не на книгу. Он злится на то, что его заставили реагировать публично, вытянули на свет не тему урока, а его личную границу. На мгновение Лили показалось, что мистер Гиббз покраснел, но мысль о том, что это стеснение, сразу же ушла, когда он начал — почти как разъярённый бык — утверждать, что эта книга худшая из всех, что он читал за всю свою жизнь. Он говорил это так яростно, будто защищал не литературу, а личную честь. Он ходил вдоль доски, мелом даже не пользовался — как будто ему сейчас не до темы урока, а до того, чтобы спасать класс от «культурной катастрофы». Пиджак на нём сидел чуть криво, рука периодически взлетала в воздух, как у дирижёра, который пытается удержать оркестр от фальши. И Лили вдруг подумала: вот почему он бесится. Потому что в их школе литература — единственное место, где он всё ещё чувствует себя настоящим. А Маргарет попыталась превратить это в стендап. После его заявления в классе наступила полнейшая тишина. Даже те, кто залипал в экраны мобильных телефонов, оторвались — и с интересом посмотрели на учителя. Тишина была плотной, как хлопок, и в ней Маргарет, конечно же, не удержалась. Её губы дрогнули заранее — как у человека, который уже наслаждается тем, что сейчас произойдёт. — Так вы всё же её читали? С первой парты послышался писклявый, противный, но радостный и ликующий голос Маргарет — и после него класс сорвало. Смех прокатился волной: мальчики хохотали так, будто сейчас задохнутся от нехватки воздуха; кто-то ударил ладонью по столу, кто-то захрипел, схватившись за живот, как будто именно сейчас переживал лучшее событие недели. Девочки посползали со стульев и прикрывали лица тетрадями, словно это могло защитить их от собственной реакции. Даже те, кто обычно держал лицо, позволили себе этот «выпуск пара» — потому что когда взрослый человек теряет контроль, детям кажется, что мир чуть-чуть справедливее. Лили не смеялась. Она только прищурилась и подумала, что Маргарет — это человек, который однажды попробует «подколоть» смерть и удивится, что та не оценила. Мистер Гиббз застыл на секунду — ровно на одну, короткую, опасную. Ту самую, когда взрослый выбирает, быть ли ему педагогом или человеком. — Молчать! Быстро! Сейчас я всех вас отправлю к дире… Наверное, он хотел сказать «к директору», но сегодня явно был его день: фраза оборвалась, будто кто-то нажал на паузу. И как по волшебству — или как по законам того мира, где слова иногда материализуются слишком буквально, — миссис Эйбрамсон собственной величественной персоной, плавной походкой, зашла в класс. Кабинет литературы застыл. Смех не «затих» — он просто умер. Без продолжения, без хвоста, будто у него отняли воздух. Тишина стала другой: не смешной, не напряжённой — дисциплинированной. Даже те, кто сидел на последних партах, выпрямили спины, показывая идеальную осанку так быстро, будто у каждого внутри был встроенный рычажок «превратиться в примерного ученика». У миссис Эйбрамсон был талант появляться ровно тогда, когда в кабинете пахло нарушением. Она не повышала голос, не делала жестов — и всё равно пространство сразу начинало принадлежать ей. — Не стоит. Я уже здесь… — почти шепотом произнесла женщина. Её голос был тихим, но от него хотелось не смеяться, а подчиняться. И в этом был самый неприятный эффект: ты слушаешь не потому, что боишься наказания, а потому, что тебя почему-то «настраивают» на послушание одной интонацией. Подзывая кого-то со стороны двери, она обратилась к классу: — Я хотела вам представить двух новых учеников этого класса: Вивьен и Мартин МакКарти. Два имени упали в класс, как два камня, и сразу поменяли движение воздуха. В класс вошли те двое незнакомцев, что привлекли внимание Лилианы ещё в коридоре. И тут по коже прошёлся неприятный холодок — не от сквозняка. От памяти. Перед глазами брюнетки, как короткий кадр, вспыхнули те самые глаза Мартина: ярко-жёлтые… а потом — потухшие, почти чёрные. Лили поймала себя на том, что пальцы на секунду сжали ручку сильнее. Не от страха. От злости на себя: она ненавидела, когда что-то выбивает её из равновесия в общественном месте. Сейчас его взгляд был спокойным и, как назло, совершенно обычным: светлый, ровный, будто бы Лили действительно «что-то померещилось». Издалека было не разобрать оттенок, но она могла сказать точно — они светлые. Не те, которые она видела. И это было хуже, чем если бы всё подтвердилось. — Вивьен и Мартин немного старше вас, но попали именно в ваш класс, потому что они часто переезжают, — добавила миссис Эйбрамсон. Сложив руки на груди, директриса посмотрела на каждого ученика. Всех она знала с первых классов, поэтому понимала: новеньким в этом классе придётся очень несладко. Не потому что здесь злые — потому что здесь всё чувствуют. Здесь умеют нюхать слабость, как собаки: тихо, точно, без объяснений. И именно поэтому Вивьен не стала ждать, пока её «бережно» представят. — Думаю, не стоит вдаваться в подробности нашей истории. Обойдёмся без прелюдий. Немного жёсткий, но всё же переливающийся голос блондинки перебил миссис Эйбрамсон. И в этом было столько чужой уверенности, что часть класса на секунду растерялась: так с директрисой не разговаривают. Так разговаривают люди, которые не боятся последствий — или люди, которые слишком хорошо знают, что последствия их не касаются. Миссис Эйбрамсон даже не изменилась в лице. Только взгляд стал чуть холоднее — настолько, что это заметила Лили. А Вивьен, будто почувствовав ровно то, что хотела почувствовать, проигнорировала этот холод и пошла к последней парте — туда, где сидел недавно прибывший новичок, забитый мальчуган. Она шла так, будто выбирала не место, а позицию: чтобы видеть всех, чтобы контролировать выход. И, что хуже, она делала это без суеты — как будто уже много раз заходила в новые классы, новые комнаты, новые жизни. — Вив, успокойся, — тихо бросил Мартин. Он ткнул сестру в спину мягко, не грубо — скорее «напомнил о правилах игры». И виновато посмотрел на женщину, извиняясь за поведение родственницы так аккуратно, как будто привык извиняться за неё всю жизнь. Но при этом его лицо оставалось слишком спокойным для человека, который действительно «виноват». У него не было подростковой неловкости. Не было суеты. Он просто делал то, что нужно, чтобы картинка выглядела правильно. И это раздражало Лили почти физически. Спустя пару секунд миссис Эйбрамсон покинула кабинет литературы. Дверь закрылась мягко, но ощущение её присутствия осталось — как запах строгих духов в коридоре после того, как человек уже прошёл мимо. Мистер Гиббз кашлянул, будто пытаясь вернуть себе урок, но урок уже слегка «съехал». Класс продолжал смотреть не на доску. Класс смотрел на новеньких. Лили оглядела кабинет и поняла, что единственное свободное место, оставшееся после этой маленькой перестановки судьбы, было возле неё самой. Она привыкла сидеть одна. Литература всегда была её любимым предметом, поэтому на ней она предпочитала слушать учителя, а не отвлекаться на всяких… — О, ну конечно, — почти беззвучно сказала она самой себе, когда увидела, как Мартин направился к её парте. Эмили и Дэнни сидели на второй парте среднего ряда и с интересом смотрели на происходящее, как будто это был новый сериал: «Лилиана и проблема, которая сама к ней пришла». Дэнни даже чуть приподняла брови — любимое выражение лица «ну всё, сейчас будет». Мартин остановился рядом. Он не торопился. Не оглядывался по сторонам, как делают люди, которые боятся чужих взглядов. Он вёл себя так, будто взгляды — это его естественная среда. — Я сяду? — спросил блондин, слегка прищурив глаза и чуть отодвинув стул. Лили упрямо смотрела на доску, делая вид, что не замечает его. Пусть стоит. Пусть почувствует, каково это — когда тебя не выбирают автоматически только потому, что ты красивый. Молчание, которое она устроила, длилось ровно столько, сколько ей позволила гордость, и на секунду больше — чтобы показать: «я выбираю, когда отвечать». — Кхм… Прости, возможно, я тебя отвлекаю, но всё же не могла бы ты мне ответить? — более настойчиво спросил Мартин. Лилиана всё ещё хотела продолжить игнорировать его — но сама не поняла, как повернула голову. — Думаю, если я скажу «нет» — это тебя не остановит. И вот тогда она увидела его глаза ближе. Ярко-зелёные. Не просто зелёные — слишком чистые, слишком «живые», как будто зелень в них была не цветом, а температурой. Как будто он смотрит не глазами, а чем-то, что внутри глаз. И ещё: когда Лили посмотрела на него, его зрачки расширились почти вдвое. Быстро. Чуть слишком быстро для обычного удивления. «Он что, под чем-то?» — холодно и почти смешно мелькнуло у неё. Слишком смешно, чтобы быть правдой. И слишком неприятно, чтобы быть просто «реакцией на свет». — Ты права, — сказал он, будто услышал её мысль и решил не уточнять, какую именно. Улыбнувшись уголками губ, МакКарти сел за парту — и этим движением привлёк внимание почти всех учениц. И ведь было на что смотреть: его грации мог позавидовать сам Аполлон. Он двигался плавно, будто знал, что на него смотрят, и не просто знал — рассчитывал на это. Откинувшись на спинку стула, Мартин медленно повернул голову в сторону Лилианы, показывая всем свою шею — такую открытую, будто он намеренно провоцирует этот подростковый взгляд «туда». Откуда-то послышались разочарованные вздохи — и с самой последней парты, со стороны Вивьен, громкое цоканье. Это цоканье было не просто раздражением. Это было предупреждением. Как сигнал: «он опять делает это». Сестра этого божества была недовольна тем, что её брат начинает «вплетаться» в класс с первой же минуты. Не «общаться» — именно вплетаться: мягко, незаметно, так, что потом не вытащишь. Лилиана упорно глазела на доску и записывала всё, что писал учитель. Несмотря на то, что этот красавчик буквально «пилил» её взглядом, она делала вид, что это её не касается. Но слова мистера Гиббза пролетали мимо. Она не слышала их так, будто между ней и учителем кто-то поставил стекло. Урок продолжался. Мел поскрипывал о доску, страницы шуршали, и всё это звучало как фон, как звук старого телевизора, пока в комнате происходит что-то важнее. Лили поймала себя на том, что пишет автоматически, ровными строками, будто пытается удержать контроль хотя бы через почерк. Её тело покрылось мурашками от проницательного взгляда новенького. Ей безумно хотелось повернуться и сказать, чтобы он перестал на неё пялиться… но страх того, что она не сможет сказать ни слова — что голос не выйдет, что на неё посмотрят, что она вдруг станет не Лилианой, а просто девочкой, которая растерялась — заставил её продолжать переписывать всё, что появлялось на доске. — Уилкинсон, я уверен в том, что ты сможешь ответить на этот вопрос, — голос мистера Гиббза прозвучал почти просительно. Услышав свою фамилию, Лилиана вопросительно подняла брови. Она не поняла вопроса. Но взгляд учителя был таким… умоляющим. Он хотел, чтобы именно она вытащила урок обратно в нормальность. Не зря же у неё стоит «пятёрка». Ей самой было неприятно, насколько «роль отличницы» сейчас удобна взрослым. — А? Повторите, пожалуйста, вопрос. Виновато улыбнувшись, Лили отложила ручку. И услышала лёгкий смешок со стороны Мартина — тихий, короткий, как будто он отметил: «да, я влияю». И, кажется, ему это нравилось. — Почему писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд назвал Гэтсби «великим»? — мистер Гиббз со вздохом выжидающе посмотрел на ученицу. Лили поднялась ровно. Спокойно. Как поднимаются люди, которые привыкли быть правыми не только в ответах, но и в себе. Она любила «Гэтсби» не потому, что там красиво написано, а потому, что там слишком много правды в одном слове. «Великий» — ирония, ловушка, приманка. Обёртка, в которую заворачивают пустую мечту, чтобы она выглядела как судьба. — Великим своего героя Фицджеральд назвал потому, что таким образом автор хотел показать своё ироничное отношение к герою: с одной стороны, Гэтсби — человек явно незаурядный, с большими способностями и неукротимой жизненной энергией, но, с другой стороны, он растратил себя в погоне за ложными целями: богатством и ничтожной, испорченной женщиной. Она говорила уверенно, будто это было не про Гэтсби, а про закон природы: если бежать за пустотой, пустота тебя и съест. Учитель улыбнулся и слегка прихлопнул по столу, чиркнув что-то в журнале. Лили села обратно с довольной улыбкой — почти победной. Она вернула себе урок. Вернула себе воздух. На минуту. И тут слова Мартина донеслись до неё эхом — тихо, слишком близко, так, что это уже было не «разговор», а вторжение. — Очень неожиданно. По тебе не скажешь, что ты такая начитанная. Кем-кем, а вот глупой её ещё никто не называл — даже намёком. Лили повернула голову медленно, как поворачивают нож: не спеша, чтобы человек успел понять, что сейчас будет больно. — По тебе тоже не скажешь, что ты настолько глуп, — отрезала она. — Но ведь тебе пришлось остаться на второй год. Эти слова она почти выплюнула — и на секунду ей стало легче. Потому что язвительность — это тоже контроль. Контроль через удар. Мартин не обиделся. И это бесило ещё больше. Его губы чуть дрогнули — не в улыбке, а в чём-то похожем на удовольствие от игры. И ровно в этот момент зазвенел звонок, сообщающий о перемене, — будто школа сама решила: «всё, достаточно». Собрав вещи, Лили быстро, насколько позволяли каблуки, вышла из класса. Не оглядываясь. Не потому что «неинтересно». Потому что она слишком хорошо знала: если оглянуться — можно увидеть то, что не хочется признавать. Коридор встретил её привычным шумом: шкафчики хлопали, кто-то кричал, кто-то обсуждал контрольную, кто-то — уже новеньких. Но в этом шуме Лили слышала другое: свои шаги. Громкие. Отрывистые. И с каждым шагом она пыталась стряхнуть из головы зелёный взгляд, эти расширившиеся зрачки, это ощущение, что рядом с ней сидит человек, который смотрит не на лицо, а внутрь. И если в школе всё можно было назвать «драмой», «переездом», «новенькими», то в доме Лилианы всё называлось иначе. Потому что там, где заканчиваются звонки и начинается тишина, вещи перестают быть «подростковыми». Время уже близилось к обеду, солнце нещадно светило в окно, озаряя светом почти всю комнату. Обделён светом был лишь дальний угол спальни мисс Уилкинсон — там, где тень держалась, как единственная честная вещь. Обняв ноги, согнутые в коленях и обхваченные руками, Джон Кэри сидел и смотрел в одну точку. Нервно покачивался — не потому, что боялся темноты, а потому что боялся света. Тень в углу была его убежищем и унижением одновременно: безопасно — значит, ты заперт. Тихо — значит, ты слышишь собственные мысли слишком хорошо. Выйти он не мог: если лучи солнца коснутся его кожи, ему крышка. И это было до смешного абсурдно — потому что вчера он умер, а сегодня боится солнца. Как сказка, в которую никто не верит, пока она не случится с ним. Возможно, в этом и заключался прекрасный план Джеймса: оставить его здесь вот так — в надежде, что он рискнёт и выйдет прямо под смертельные лучи. Но… нет. Джон не так глуп. Он подождёт до темноты. Потом пойдёт к Сесилии просить о кольце. Она понимает, что он им нужен. Понимает, что сила — это то, чего им не хватало. Чёрт, да это почти круто: суперскорость, суперсила… Он одной левой может прихлопнуть любого, кто встанет у него на пути, вот только бы потерпеть. До темноты. Но терпение кончилось раньше, чем наступила ночь. — Джон, ты в отключке, что ли? Голос разрезал комнату так внезапно, что Джон дёрнулся. Облокотившись о косяк двери, Сесилия стояла, сложив руки на груди, и смотрела на Кэри с тем выражением, где одновременно «ты идиот» и «я всё равно пришла». — Эм… нет. Что ты тут делаешь? Он встал, поправил кофту, будто одежда могла вернуть ему нормальность, и поморщил нос — скорее от мысли, что он снова “выпал” из реальности и пропустил момент, когда Остин-старшая поднялась по лестнице. — Ты наказан? Или просто не додумался закрыть шторы? — Сесилия приподняла бровь. — Знаешь, это та штука, что спасает от солнца некоторых людей по утрам. А теперь и тебя. Она подошла к окну и задёрнула шторы. Тень в комнате стала гуще. Безопаснее. Джон не заметил, как выдохнул — как будто до этого всё время держал воздух в лёгких. — Признаюсь, сглупил. Только не говори, что пришла посмеяться. Недовольный тем, что его «поймали» на глупости, он сел на кровать — но перед этим убедился, что свет не пробивается. От этого Сесилия закатила глаза: так делают люди, которые слишком много раз видели чужой страх и научились не жалеть его публично. — Нет, что ты. Я подумала, тебе понадобится моя помощь. С амулетом от солнца. Она положила сумку на стул и, достав небольшой свёрток, выложила на кровать перед ним несколько колбочек, трав и драгоценностей. Всё это выглядело так, будто она достала не вещи, а инструменты: аккуратно, без лишних движений, по привычке. У Джона засияла улыбка: он знал, что Джеймс всё же не настолько кретин, чтобы не поговорить с Сесилией. Он знал, что кольцо будет. И это знание было сладким. И ровно в тот момент, когда Сесилия поставила сумку на стул, у Джона почернели глаза. Вокруг них набухли венки, появились клыки — не театрально, не красиво, а резко, как аварийное включение голода. Он почувствовал запах крови. — Что у тебя в сумке? — голос стал ниже. Опаснее. Он приподнялся, будто не он решал сейчас встать — а его тело, его инстинкт. Это было унизительно: ты ещё не успел привыкнуть к новому «я», а оно уже диктует тебе правила. — Ох… да, совсем забыла. Угощайся. У меня в сумке лежит пакет со второй отрицательной. Сесилия сказала это так буднично, будто речь шла о бутылке воды. И в этом была её сила: она не драматизировала там, где другие бы истерили. Она не делала из него монстра — она просто решала проблему. Мыслей было слишком много — но что делать, если он уже стоит у сумки ведьмы и пьёт? Не как зверь. Как человек, который долго не ел и наконец сорвался. Он высосал последнюю каплю тёмно-красной жидкости — и только потом вспомнил про совесть. Где-то там. Теоретически. — Очень мило с твоей стороны, но… что скажет Джеймс, если узнает? Кинув пустой пакет в урну у письменного стола, Джон вновь уселся. Глаза медленно светлели обратно, будто ему вернули возможность думать. — Во-первых, я не боюсь Джеймса. Во-вторых, это он попросил передать тебе. — Сесилия кивнула на украшения. — Сейчас тебе нужно выбрать одно. Все содержат камень ляпис-лазури. Джон не разбирался в камнях. Ему нужно было лишь одно: чтобы солнце перестало быть приговором. Перед ним был выбор — небольшой, но всё же выбор: кольцо с массивным камнем или подвеска. — Кольцо. Очевидно. Какой мужчина, считающий себя бруталом, наденет подвеску? Даже если подвеска спасает от смерти. — Я знала, что ты выберешь это кольцо. Сесилия убрала подвеску обратно и быстрым движением кольнула Джона иголкой в палец. Капля крови упала на камень — тёмной точкой, как печать. И ведьма начала произносить заклинание. Свечи по бокам вспыхнули ярким пламенем — слишком ярким для маленькой комнаты. — Сесилия, ты сейчас спалишь дом! — Джон попытался пошутить, но внутри шевельнулась настоящая тревога: «сгореть» всё ещё не входило в его планы. Голос ведьмы становился с каждым словом громче. Пламя дрожало. Свечи начали вести себя неправильно — слишком живо. И когда они оторвались от кровати, взмывая в воздух, её глаза распахнулись, будто она смотрела не на Джона, а сквозь него, в глубину чего-то, что обычным людям лучше не видеть. — Είμαι ήδη κοντά…* Фраза прозвучала как финальная точка. Сесилия закрыла глаза. Свечи погасли — и так же медленно, как поднимались, опустились обратно. — Эм… Сесилия? Джон был сбит с толку: он не понял ни слова, но по тому, как ведьма открыла глаза, понял — всё это было частью ритуала. И, судя по её спокойствию, всё прошло так, как она и хотела. — Так-с. Что застыл? Надевай кольцо. Она выглядела… живой. Как человек, который снова почувствовал, что умеет делать то, что важнее разговоров: менять реальность. И у Джона, против воли, всплыла память: много лет назад — ещё до всего этого — он влюблялся в неё так глупо, так отчаянно, что сейчас ему было стыдно за собственную юность. Она была старше. Она улыбалась его чувствам мягко, как улыбаются детским клятвам, и выбирала другого — того, кто был ей по возрасту, по миру, по правилам. И имя «Сесилия» до сих пор умело дергать его изнутри так, будто годы — это не годы, а тонкая бумага. — Надеваю. Командирша, тоже мне… На лице Джона была предвкушающая улыбка, но сомнение всё равно жило внутри: что, если он просто загорится? Что, если это красивая магия, которая не работает на практике? Но даже если кольцо не подействует, он успеет добежать в тень — к тому углу, к которому уже привык. Как привыкают к клетке, если клетка спасает. Надев кольцо, Джон проследил за действиями Сесилии. Та встала, подошла к окну и рывком распахнула шторы. Комнату залил яркий солнечный свет. Джон затаил дыхание. Лучи коснулись его кожи — и… Ничего. Ни боли. Ни дыма. Ни смерти. — Господи, слава богу! — вырвалось у него. Он быстрым движением преодолел расстояние и благодарственно обнял её — так, что ведьма почти хрипнула. — Эй, Мачете… — сдавленным голосом произнесла Сесилия. — Не забыл, что теперь можешь задушить меня объятиями? Джон дёрнулся и ослабил хватку. Он был бесконечно рад — и эта радость была почти детской. Такой, когда хочется смеяться просто потому, что ты жив и тебе разрешили жить дальше. — Прости… знаешь… мне безумно хочется на воздух. И, думаю, моя помощь в участке не помешает. Оторвавшись от неё, Джон почувствовал то, чего не чувствовал с утра: свободу. Солнце больше не было врагом. Оно снова стало просто солнцем. — Да, иди. А я уберу здесь всё. — Сесилия кивнула на урну. — И выкинь пакет из-под крови куда-нибудь в другое место. Лили не должна видеть всего этого. Имя Лили прозвучало как напоминание: есть вещи, которые не должны попадать в школьный мир. Потому что школьный мир ломается от такого. Кому как не ему знать об этом. Джон кивнул — и исчез так быстро, что в комнате на секунду осталось ощущение сдвинутого воздуха, как после резко распахнутой двери. Сесилия осталась одна. Прокрутила в голове последние минуты — и на её лице появилась счастливая улыбка: давно она вот так не колдовала. В последний раз амулет от солнца она делала лет пятнадцать назад — подруге… и тогда всё пошло не так, как они ожидали. Слишком много факторов. Слишком много чужих желаний. Слишком много «ошибок», которые в магии не прощаются. С Джоном всё должно получиться. Он не сорвётся. Она сказала себе это так же, как люди говорят себе «всё будет нормально» — не потому, что уверены, а потому, что иначе страшно. И в школе, где «нормально» измеряется звонками, расписанием и тем, кто с кем сидит, всё уже успело сместиться. — Слушай, куда это Лили ушла? — Эмили, севшая за парту, вопросительно посмотрела на Дэнни, а затем оглядела кабинет. Вспыльчивой подруги точно не было. — Господи, это же Лилиана Уилкинсон. Литература закончилась — вот она и свалила домой. Её-то, если что, Джеймс отмажет, и она об этом прекрасно знает. Дэнни сказала это с той смесью привычного восхищения и раздражения, которая появляется у людей рядом с «особенными»: вроде бы ты любишь подругу, но иногда хочется, чтобы её «привилегии» исчезли хотя бы на день. Девочки всегда знали: у Джеймса и Лили отношения как у брата с сестрой. После смерти Клариссы, матери Лили, она стала для него якорем, только теперь «старшим» был он. Эмили знала это тоже. И знала ещё кое-что — то, что она никому не рассказывала: когда твоя мать учит тебя магии, она не учит «красивым трюкам», она учит ответственности. Сесилия Остин не давала дочери играть, как не дают детям играть с огнём. Эмили разрешали только простое. Только под присмотром. Только так, чтобы любая ошибка была остановлена раньше, чем станет бедой. Именно поэтому у неё и получалось иногда то, что для других было бы «фантазией». — Ладно. Вообще-то я хотела с вами обеими серьёзно поговорить, но, видимо, придётся отложить разговор до лучшего времени… — Эмили закончила почти шёпотом. И, как и все, встала, когда в кабинет вошёл новый учитель. Ещё один новенький. Не ученик. Мужчина — если его вообще можно было так назвать — на вид около двадцати. Слишком молод для учителя. Слишком уверенный для стажёра. Слишком… гладкий, будто заранее знает, что ему всё сойдёт с рук. — Можете сесть. Низкий голос с небольшим акцентом заставил половину класса глупо захихикать. Кто-то тут же начал играть с прядями волос, кто-то — «случайно» поправлять воротник, будто сейчас идёт кастинг на роль «самой милой». — Какой ужас, — тихо парировала Эмили. Ей было стыдно за одноклассниц: стоит появиться кому-то с симпатичной мордашкой и не с кривыми зубами — и потом месяцами наблюдай «случайные» взгляды и драматичные вздохи. В конце этого цирка обязательно появится версия «мы встречались», «но я его бросила». Любой сценарист сериалов обзавидуется такой развязке. Новый учитель подошёл к доске и написал имя ровными, уверенными буквами. — Меня зовут Лоренцо Сент-Джон, но вы меня будете называть мистер Сент-Джон… На его лице была лёгкая улыбка — слишком самоуверенная, слишком нахальная для учителя. И Эмили вдруг почувствовала то же внутреннее кипение, что чувствовала ночью: как будто кто-то под кожей включил тревогу. Это не было «влюблённостью», не было подростковой дурью. Это было чувство, что человек вошёл — и вместе с ним вошло что-то ещё, что не любит быть названным. — Мистер Сент-Джон, можно один нескромный вопрос: сколько вам лет? Обычно Эмили так не разговаривала с учителями. Но сейчас внутри будто всё вспыхивало — не истерикой, а ощущением: «это важно». Такое же чувство было у неё, когда мать ставила ей руку на запястье и говорила: «Не лезь дальше. Ты ещё не умеешь закрывать двери, которые открываешь». — Эмили, заткнись! — Дэнни ткнула её в бок и, не глядя, прошипела: — Если и этот историк уйдёт, то мы точно не сдадим эту историю! Она рывком посадила подругу на стул, будто могла физически вернуть её в рамки. Но учителя, кажется, всё это смешило. И то, как он посмотрел в их сторону, подтвердило: он услышал. — Останешься после урока. Я тебе даже полную дату скажу. — У-у-у… Класс загудел. Мальчики засмеялись громко, девочки состроили недовольные рожи. И только новенькая на последней парте — Вивьен — даже не сменила выражение лица: музыка в наушниках, взгляд — внимательный, ледяной. Она не «влюблялась». Она наблюдала. Её брат, Мартин, сидел и слушал учителя внимательно. Шутка мистера Джона его не рассмешила. Наоборот: скулы напряглись, он даже чуть приподнялся, будто собирался вмешаться… но тут же расслабился, словно решил: пока рано. — Как тебя зовут, любознательная? Учитель наклонил голову набок, очки чуть съехали. Он ждал ответа так спокойно, будто это не вопрос, а проверка. Эмили приподняла подбородок. — Эмили Остин. Двадцать третья в списке… Она произнесла имя осторожно — и сразу увидела, как лицо мистера Сент-Джона меняется. Улыбка исчезла так резко, будто её стерли одним движением. Взгляд стал другим: внимательным, цепким, слишком взрослым для школьного кабинета. Он смотрел на неё секунд тридцать — и эти тридцать секунд показались Эмили дольше целого урока. Потому что он услышал не «Эмили». Он услышал «Сесилия». Имя не вызвало ностальгии — оно сработало как спусковой крючок. Как код, который нельзя забыть, даже если очень стараешься. Сесилию он знал. Не близко — а так, как узнают людей, после которых жизнь уже не делится на «до» и «после», а просто меняет траекторию. Это было имя из другого времени. Из другого круга. И теперь это имя прозвучало здесь — в списке, среди парт и рюкзаков, — как напоминание о том, что прошлое не всегда остаётся там, где его оставили. — Открывайте учебники на последней теме, что проходили. Сегодня с вас конспект, — сказал он ровно. Но всё ещё рассматривал Эмили, как задачу, которую надо решить. Потом сел на стул — и сделал то, что поразило всех в классе, кроме МакКарти: поправив очки, бесцеремонно закинул ноги на стол. Это не укладывалось ни в какие школьные правила. И выглядело так, будто правила — не про него. — Твою мать зовут Сесилия Остин? Тишина снова стала плотной. Все поняли, что вопрос — Эмили. Но она промолчала. Потому что, если сейчас ответить — это будет признание. Не «да». Признание того, что он знает слишком много. И Эмили вдруг вспомнила строки из гримуара: прикосновение может показать, что человек приносит в твою жизнь — угрозу, шанс, беду. Можно увидеть отголосок того, что за ним тянется. Сейчас она всерьёз задумалась, не попробовать ли ей это. Уж больно странные чувства он вызывал — будто рядом стояла не «должность», а событие. Наконец мистер Сент-Джон отвёл взгляд, встал и направился к двери. Ей хотелось крикнуть, куда он собрался. Ей же ещё нужно… сделать то, что она задумала. Но дверь хлопнула. И тут же раздался звонок. Это вообще нормально, что учитель выходит из класса раньше звонка? Вопрос повис в воздухе — и тут же утонул в шуме, в стуке стульев, в шуршании сумок. Быстро закинув учебники, Эмили выбежала из класса. — Дэнни, встретимся позже, мне нужно спешить. Она уже хотела вылететь в коридор — но перед ней выросла фигура Мартина, который тоже куда-то спешил. Широкая спина, уверенный шаг, никакого «извините». Он просто двигался. Чтобы не въехать носом в его плечо, Эмили выставила руки и дотронулась до оголённого плеча МакКарти. И мир на секунду перестал быть «здесь». Её будто выдернули из коридора за нитку — резко, без предупреждения. Перед глазами пронеслись не картинки, а ощущения: холодный воздух, глухая тишина, деревья, стоящие слишком близко друг к другу. Лес. И тонкая линия — как след, как нитка — тянулась вперёд, уводя куда-то глубже, туда, где свет становится другим. Потом — круг. Огромный круг, сложенный из тел, как из неправильных камней. И вокруг — черта, проведённая кровью, густая, тяжёлая, как граница, которую нельзя переступить и которую нельзя стереть. Она увидела то, к чему привело заклинание, которое произнесла несколько дней назад в кругу подруг. Увидела так ясно, что стало холодно не коже — горлу. И в центре лежала сама Эмили. Не как «она умерла». Не как подробность. Как образ-удар: ты в середине чужого ритуала. Ты — не зритель. Ты — часть. Эмили отдёрнула руку так резко, будто плечо Мартина было раскалённым. Она вдохнула — и только тогда поняла, что всё это время не дышала. А Мартин повернул голову чуть-чуть, всего на долю, и посмотрел на неё. Он ничего не увидел через прикосновение — не было видения, не было «картинки», не было магического обмена. Но он увидел другое: как резко она побледнела, как её зрачки расширились, как она отдёрнула руку так, будто коснулась не человека, а ловушки. И это было достаточно. Он понял, что перед ним не обычная школьница, которая случайно толкнула в коридоре. Перед ним девочка, которая уже знает, как выглядят вещи, о которых вслух не говорят. Девочка, у которой внутри слишком много контроля для «просто ученицы». И теперь вопрос был не «что это было». Вопрос был: что она успела выдать своим лицом — и сколько времени у неё осталось, прежде чем это лишнее станет для неё опасным.