Другой Мир

— Круто, Эмили. Это… правда круто. Даниэлла улыбалась слишком широко, неестественно, так улыбаются не от радости, а от внезапного, захлёстывающего восторга, который пугает даже самого испытывающего его человека. Она запустила пальцы в волосы, почти резко, словно пыталась на ощупь убедиться, что всё происходящее реально, что она не провалилась в очередную фантазию, не поддалась игре света и усталых глаз, не выдумала всё это из желания, чтобы хоть что-то выбилось из привычной скуки Мистик Фоллс. Комната была знакомой до последней детали: стены, старый комод, занавески с выцветшим узором, запах чужого дома, в котором слишком часто собирались втроём. Всё оставалось на своих местах. Кроме свечей. Свечи зажглись одновременно, не по очереди и не с запозданием, а разом, в одно короткое мгновение, будто сама комната сделала глубокий вдох и задержала его. Пламя вздрогнуло, выровнялось и застыло в неестественной неподвижности, не реагируя ни на движение воздуха, ни на шаги, ни на присутствие людей, словно привычные законы здесь больше не действовали, а огонь подчинялся чему-то иному, слишком правильному и слишком чуждому, чтобы вызывать ощущение безопасности. Происходящее слишком легко было бы назвать волшебством, если бы это слово не казалось здесь фальшивым и неуместным, слишком мягким для того, что ощущалось в воздухе — тяжёлого, плотного, лишённого всякой сказочной лёгкости. — Да… — Эмили чуть отвела взгляд, будто сам факт происходящего вызывал в ней неловкость, почти стыд. — Я много ещё чего знаю. И много чего умею. В её голосе не было хвастовства, но сквозила странная, почти болезненная гордость — та, что рождается не из уверенности, а из понимания, что назад пути больше нет. Эмили смотрела на огонь слишком внимательно, жадно, не моргая, словно боялась, что стоит отвернуться хотя бы на секунду — и всё исчезнет, оставив после себя лишь запах гари и пустоту, в которой она снова станет обычной, слишком обычной для того, что уже проснулось внутри неё. Эмили Остин была маленькой. Не миниатюрной — именно маленькой, будто время забыло про неё и остановилось где-то на отметке «пятнадцать», отказавшись двигаться дальше. Карие глаза, каштановые волосы, мягкие черты лица — в Мистик Фоллс таких обычно называли хорошими девочками, самыми добрыми, самыми безопасными, теми, на кого не принято смотреть слишком внимательно. Слова «ведьма» и «наследница» ещё полгода назад показались бы ей либо выдумкой, либо дешёвым клише из книг её матери, пыльных, с пожелтевшими страницами и слишком серьёзными названиями. О том, кем она является, Эмили узнала не красиво и не внезапно, без пророчеств, вспышек и фанфар: просто однажды мама перестала врать, перестала уходить от вопросов и называть странности «особенностями характера». И этого оказалось достаточно, чтобы мир дал трещину. Подругам она рассказала совсем недавно не потому, что хотела поделиться или искала поддержки, а потому что больше не могла молчать. Тайны имеют мерзкое свойство разрастаться внутри, пока не начинают гнить, отравляя всё, к чему прикасаются. Эмили боялась, что ей не поверят, но ещё сильнее — что поверят слишком сильно, увидят в ней не человека, а нечто иное, требующее объяснений и ожиданий, которых у неё самой не было. — Мне не нравится всё это, — голос Лилианы прозвучал резче, чем следовало, словно нож, слишком резко вытащенный из ножен. — Это неправильно. Слишком нереально. Лили нахмурилась, поднялась на ноги и бросила на подруг быстрый, колючий взгляд — тот самый, которым обычно смотрят не на опасность, а на конкурента. В этом взгляде не было страха, только раздражение и плохо скрываемая зависть. Лилиана Уилкинсон всегда выделялась. Тёмно-каштановые волосы, голубые глаза, холодные, как витрина с наградами, за стеклом которой только отражение, но никогда — тепло. Лили любила внимание так же естественно, как другие любят воздух, задыхаясь без взглядов, интереса и ощущения, что она — центр происходящего. Её эго не просто требовало сцены, оно считало её своей собственностью, и если кто-то позволял себе сиять ярче неё, Лили тушила этот свет быстро и аккуратно, так, чтобы никто не смог точно сказать, в какой момент он погас и по чьей вине. Мисс Мистик Фоллс 2030 не терпела, когда её затмевают. — Не обращай внимания, — бросила Даниэлла Эмили, уже двигаясь следом за Лили. — Ты же её знаешь. Даниэлла Аддерли умела быть удобной. Блондинка с зелёными глазами, она нравилась почти всем — не настолько, чтобы быть первой, но достаточно, чтобы никогда не оставаться последней. Её характер был странной смесью Эмили и Лили, только с ядом: сейчас мягкая и понимающая, через секунду — резкая, готовая вцепиться в горло за своих или за себя. — Лили, ну что опять? — Даниэлла размахивала руками, радуясь, что дома никого нет. — У Эмили явно дар. Она… ведьма. Или что-то вроде. Это же круто. Объяснять Лилиане, что мир не вращается исключительно вокруг неё, было занятием неблагодарным. Их разговор был сухим, утомительным, с повторами и фальшивыми примирениями — таким, каким бывают все разговоры, в которых никто не собирается по-настоящему слушать. — Я знаю, — Лили поправила выбившуюся прядь, избегая взгляда. — Просто это странно. Слово «странно» она произнесла так, будто имела в виду «ненормально». Когда они вернулись в комнату, стало ясно, что что-то изменилось, хотя внешне всё оставалось на своих местах. Воздух стал плотнее, тише, словно в нём появилось нечто лишнее, и от этого стало труднее дышать. Эмили стояла в центре комнаты. Её глаза были белыми — не светлыми и не мутными, а пустыми, лишёнными отражения и глубины, словно из них вынули всё живое и оставили только оболочку. Она смотрела сквозь подруг, как сквозь стекло, не замечая ни лиц, ни движений, напоминая ведьм из дешёвых фильмов ужасов, где сюжет всегда предсказуем, а финал никогда не пугает. Но здесь не было сценария и не было обещанного конца. — Vesmatousara Rahenedda… — монотонно повторяла Эмили, и слова цеплялись друг за друга, как паразиты, впиваясь в воздух. — Vesmatousara Rahenedda… В комнате стало холодать, будто кто-то приоткрыл дверь в место, куда не пускали живых. Пламя свечей дрогнуло и начало медленно отделяться от фитиля, поднимаясь вверх, нарушая все возможные законы. — Эмили! — Даниэлла сорвалась с места. — Что ты делаешь?! Она подбежала к подруге и увидела кровь — густую, тёмную, слишком настоящую, стекающую из носа. Прикосновение сработало как удар: Эмили резко вдохнула, закашлялась и уставилась на Даниэллу так, будто видела её впервые. — Что?.. — Ты говорила что-то… — Даниэлла запнулась, потому что слова ускользали из памяти, будто их вырывали насильно. — Заклинание. Или… — Какие слова? — Эмили побледнела. — Весма… Ра… — Даниэлла махнула рукой. — Я не знаю. Эмили прошептала почти неслышно, будто боялась, что слова снова сорвутся сами: — Заклинания из книг мамы… — Кажется, я знаю, что ты сделала, — голос Лили прозвучал от окна. Она смотрела в сторону леса, откуда тянулась тонкая белая линия, ровная и чуждая, словно шрам на реальности. Чем дальше она уходила, тем отчётливее становилось ощущение, что линия не просто указывает путь, а открывает его. — Я тоже знаю, — Эмили медленно вытерла кровь. — Это заклинание Призыва.