И пусть ничто не потревожит сны

Глаза болят от яркого света. Под веками пульсируют чернильные пятна, но даже так отчетливо видно, насколько заброшено отделение. Осыпавшаяся штукатурка хрустит под подошвами, когда Себастьян, тревожно оглядываясь, осторожно заходит в холл. Отстранено думает, чье же состояние отражает эта воображаемая больница, чью болезненную утрату – его или Рувика? И тут же возражает самому себе, качает головой: с чего тому злиться до отчаянья, что у Себастьяна ничего не вышло? Уместней будет едкое торжество от чужой надломленности. Меньше всего ему верится, что Рувик хочет – когда-либо хотел – быть спасенным. – К вам посетитель, – размеренно замечает Татьяна. У Себастьяна невольно опускаются плечи. Поражение давит ледяной могильной плитой; для абсолютной полноты ощущений не хватает только цианистой едкости Рувика. В том, что это именно он, сомнений не возникает – кто еще мог проникнуть внутрь, в единственный оплот безопасности в чужом разуме. Себастьяну просто нужно зализать раны, может, хлебнуть чего-нибудь горячительного. Но уж точно не сдирать только начавшие появляться струпы под злыми словами Рувика. Дверь он открывает рывком, резко, желая как можно быстрее разобраться с самым неприятным. На всякий случай держит руку возле кобуры – пусть против Рувика пули бессильны, но время выиграть помогут. И все же он оказывается совсем не готов. Непроизвольно замирает на пороге, почти отчаянно всматривается в сидящего за столом Рубена – сутулого, внимательного, держащего раскрытую книгу двумя ладонями. Себастьян жмурится, отгоняя навязчивые образы. – Как тебе мое маленькое представление? – отстраненный голос скрипит металлическими шестернями, звенит стеклянными осколками в гортани. Себастьяна мутит, когда он представляет, насколько же сильно должно быть обожжено горло. И, несмотря на это, слишком легко представить подобную фразу от Рубена – намеренно серьезную и слегка самодовольную. – Зачем тебе все это? Себастьян делает шаг внутрь, в палату. И снова останавливается, непроизвольно скрещивает руки на груди – приближаться к Рувику, непривычно чужому, нет никакого желания. Тот невесомо гладит книжные страницы – еще одна мучительная, пепельно-горькая привычка. Себастьяну отчего-то невыносимо хочется узнать, вернулась ли к нему чувствительность, хотя бы отчасти. – Ты ведь сам знаешь. В обожженном голосе тяжело читать эмоции. Не понять, издевка или же равнодушная констатация. Рубен отвлекается от книги – Себастьян с неясными эмоциями опознает в ней свои полицейские заметки – смотрит прямо на него. Взгляд неприятный: напряженный, пристальный, обжигающий подобно концентрированной кислоте. До болезненного знакомый. – Мне нужно то же, что и тебе, – он сплетает пальцы привычным рубеновским жестом. – Месть тем, кто сделал это со мной. С тобой, – Рувик замирает, пробуя слова на языке, прежде чем вязким шепотом добавить. – С нами. Нельзя слушать этот ядовитый бред, нельзя впускать в себя метастазы сомнений. Проблема в том, что за ожогами и некрозами Себастьян видит заострившееся лицо мальчишки-Рубена. – С чего ты думаешь, что я стану тебе помогать? Он приближается осторожно, как к раненому зверю, обезумевшему от боли. Опускается на больничную койку, оказываясь напротив Рувика; поскрипывание железной сетки совсем некстати напоминает о сонном утре и чужом тепле. Значит, тот не промахнулся, выбирая зону раздражения. Замечает, как мимолетно кривятся губы – видимо, это работает в обе стороны. Рувик ведет плечами, стряхивая маслянистую пленку чужих воспоминаний. – Почему же нет? Ты ведь уже понял, что главный злодей в этом... – он коротко и болезненно морщится, – фарсе отнюдь не я. – Ты пытался меня убить. – Ты тоже, – Рувик облокачивается спиной о стол, кладет подбородок на переплетенные пальцы. Еще одна детская привычка, от которой ему не удалось избавиться. – Вторгся в мой мир, без спроса влез в воспоминания, выпустил их из-под замков. Чем я должен был ответить? Рувик опасно щурит глаза, и Себастьян напряженно замирает под его взглядом. Удивительно, но в этих словах есть разум. – Ты хозяин этого мира, можешь управляешь всем, что в нем происходит. И просишь помощи у меня? Рувик напрягается, зло сжимает зубы – наверняка в чужом голосе ему чудится несуществующее презрение. Себастьян ждет гневной вспышки, страшной и беспощадной, и тем удивительнее, что она так и не следует. Рувик – или все-таки Рубен? – выдыхает, на мгновение прикрывает глаза. Отводит свои эмоции на второй план. Себастьян наблюдает за ним с пристальным вниманием. Мог ли он невольно, сам того не осознавая стать кем-то весомым, тем, с кем приходится считаться? – Да. Помоги мне, – Рубен выталкивает слова, вырывает их из себя, осклизлые кровавые сгустки, с болью и отвращением. – Как уже попытался. Себастьян невольно вспоминает слабое прикосновение к ладони, мутный взгляд над кислородной маской. Во рту появляется кисловатый привкус вины. Рувик смотрит тем самым взглядом, будто намеренно поворачивается здоровой половиной лица. У Себастьяна подрагивают ладони. Нельзя вестись на такую очевидную провокацию. Но голос больного рассудка возражает, что он уже поддался тогда, когда не стал убивать мальчишку, а попытался понять его. Было бы гораздо проще, если бы Рувик оставался точной копией самого себя, таким, каким запомнил его Себастьян. Легко поверить, что он лишь играет на чувствах, сильнее затягивает в свою проволочную паутину. Тяжелее наблюдать до боли знакомые жесты и фразы, проскальзывающие лишь мельком. Потому что так правильно – изменяться со временем, приобретать и терять, становясь старше. – Давай, Себ, ответь мне. Напряжение проскальзывает черной змейкой, такой юркой, что можно списать на воображение. Себастьян задумчиво постукивает пальцами по колену; тяжесть выбора впивается в виски длинными толстыми иглами. Он смотрит на Рубена устало, без ненависти и злобы. На сутулые плечи, соединенные ладони, наклон головы. Внимательные, будто выцветшие глаза. Кого тяжелее предавать: самого себя или мальчишку, спрятавшегося под обожженной кожей и отчаянной жестокостью? Себастьян болезненно усмехается. И мягко протягивает руку, чтобы коснуться чужого запястья.