И пусть ничто не потревожит сны

Себастьяна пускают только после того, как он показывает значок. Нервная девочка-медсестра долго мнется, кривя губы и комкая отглаженный халатик. Противоречие слишком явно написано у нее на лице, жалость мешается с ответственностью. И это тоже сигнал, тревожный звоночек – будь прогнозы хотя бы неуверенными, у нее бы и в мыслях не было идти на должностное преступление. Она не заходит с ним в палату, остается в коридоре, мягко закрыв дверь за его спиной. Дарит бесценную иллюзию уединенности. В застывшей вяжущей тишине горло покалывает безнадежностью. Себастьян подходит не сразу. Все его существо воет от собственного бессилия, скручивает внутренности невыносимой болью. Мог ли он когда-нибудь предположить, что болезнь мальчишки, закономерная и даже ожидаемая, так ударит по нему? Что он настолько привыкнет к теплым прикосновениям и щекотному любопытству? Писк многочисленных датчиков мешает дышать. Не понять, что страшнее: стоять вот так в неизвестности или же все же увидеть. Он пересиливает себя, подходит ближе. Шаг за шагом, будто поднимается на эшафот, где гильотина-вина вот-вот срубит ему голову. Мальчишка похож на куколку бабочки-шелкопряда: бинты оплетают его, будто кокон, оставляя взгляду только часть лица и кончики пальцев. Себастьян осторожно опускается на край больничной койки, свободный от трубок и проводов. Ловит чужой взгляд – слабый, мутный от обезболивающих. Белки глаз отдают желтизной – плохой признак, значит, тело уже начало отравлять само себя. Себастьян невольно сжимает зубы, вспоминая, что наркотические анальгетики – сильные, токсичные, вызывающие зависимость – дают только самым безнадежным, чтобы облегчить агонию. Почти всегда – предсмертную. Он мягко касается здоровой кожи на ладони; наблюдает, как подергиваются обгорелые остатки ресниц. Непроизвольно задерживает дыхание – пусть слабо, пусть притупленно, но Рубен все же что-то чувствует. Себастьян осторожно поддевает чужие пальцы. В его собственной ладони чужая кажется совсем слабой, беспомощной. Он внимательно наблюдает за лицом Рубена, готовый при малейшем проявлении боли отстраниться. Но тот лишь чуть сжимает пальцы, показывая, что осознает происходящее. Себастьян бессильно прижимается лбом к тыльной стороне его ладони. Прикрывает глаза, погружаясь в ощущение сухой, лихорадочно горячей кожи; на самой грани чувствует слабое подрагивание пальцев. Целеустремленность не отказывает Рубену даже в такой ситуации. Пальцы дрожат от слабости, когда он неловко прижимается ими ближе. Замирает на пределе ощущений, вслушиваясь в пульсацию чужой жизни. Себастьян покорно застывает под его касаниями; внутренности сводит судорогой, когда в узких игольчатых зрачках он замечает жгучее, в прожилках паники, отчаянье. Слишком легко забыть, что Рубен все еще ребенок, а потеря чувствительности – даже частичная – для кого угодно станет потрясением. Чужая рука безвольно соскальзывает вниз, на простыни. Себастьян мягко касается его запястья успокаивающим жестом. И в этот раз Рубен сам опускает пальцы ему в ладонь. Сначала Себастьян даже не понимает, что тот делает. Только потом до него доходит, что мягкие отрывистые прикосновения к раскрытой ладони что-то значат. Что Рубен пытается говорить ими – неловко и неразборчиво, запинаясь от слабости и дурмана. Медленно вырисовывает тонкие черточки, никак не желающие складываться в слова. Он хочет было коснуться успокаивающим жестом, тем самым говоря, что Рубен еще сможет сказать ему это вслух, потом, когда освободится от кислородной маски и встанет на ноги. Но тот неожиданно сильно впивается ногтями в кожу, смотрит со страхом – ярким даже сквозь маслянистую пленку обезболивающих. Сам не верит, что выживет. У Себастьяна внутри беснуется дикое, непозволительное желание устроить самосуд над теми тварями, что разрушили эти жизни. Он ведь запомнил их лица, достаточно будет просто обойти дома, притворяясь, что ведет расследование. Себастьян трет переносицу; злость сейчас только навредит. Сосредотачивается на касаниях, вслушивается в немые слова, пытаясь осознать всю фразу. Испуганная медсестричка приоткрывает дверь. Зовет негромко: – Заканчивайте быстрее, врач идет. Себастьян мягко сжимает птицей затрепетавшую ладонь, судорожно пытающуюся дорисовать черточки-буквы, договорить о чем-то невыразимо важном. Чувствует, как она подрагивает в его руке еще несколько долгих мгновений, прежде чем безвольно обмякнуть. Сдаться. Медсестра снова выглядывает в коридор, оставляя им последние минуты наедине. Себастьян большим пальцем гладит тыльную сторону его ладони – осторожно, чтобы даже случайно не затронуть ожогов; чувствует во рту солоноватый привкус из прокушенной щеки. И, невольно поддаваясь ощущению момента, мягко и неловко мажет губами по костяшкам пальцев, у самого края повязки. Прикосновение короткое, но он успевает осознать и лихорадочную сухость кожи, и щиплющий привкус антисептика, и крахмальную жесткость бинта. Он держит чужую ладонь еще несколько мгновений, прежде чем отпустить ее уже окончательно. Медсестра, наверняка уже много раз пожалевшая о своей доброте, снова показывает в дверном проеме. И Себастьян сдается ее нервозности, поднимается с жесткой койки, делает шаги к выходу из палаты. Оглядывается назад, не желая прощаться, не зная, что сказать, но имея в этом потребность. Слова, такие важные, нужные, способные что-то изменить, не идут в голову. Его хватает только на неловкое: "Мы еще успеем поговорить". Звучащее как оправдание. *** У воды оказывается гнилостный привкус. Кран долго шипит, прежде чем выплюнуть ржавую струю. Странно видеть в современной больнице такое место, но Себастьяну глубоко плевать. То, от чего он бежал все это время со смерти дочери и пропажи жены, настигло его. Пульсирующее отчаянье, рожденное беспомощностью, абсолютным бессилием, заставляющее задыхаться и сжимать зубы, снова жадно обгладывает внутренности. Себастьян устало трет виски. Его жизнь вновь разваливается, рассыпается подобно дому Ашеров. Все, что он так старательно и осторожно выстраивал в последние дни, оказывается пеплом, сероватым и горьким. Из-за него самого. Из-за того, что снова не оказался в нужном месте в нужное время. Из-за того, что вновь не нашел нужных слов. Сколько он думал о том, как бы все повернулось, убеди он Майру оставить те сумасшедшие идеи и просто жить дальше? И сколько он будет думать, как бы сложилась судьба Рубена, найди он нужные слова? Себастьян вновь плещет себе в лицо водой. Хотя бы в этот раз нужно попытаться преодолеть отчаянье. Заставить себя перешагнуть через неудачи. Ради Рубена – искалеченного, сломанного, едва цепляющегося за остатки рассудка – он должен пытаться снова и снова. Скоро до больницы доберутся супруги Викториано. Себастьян знает, чем это закончится, слишком хорошо помнит чужие страшные воспоминания. Не понимает, никогда не сможет понять, какое чувство должно заставить отказаться от собственного ребенка, и именно в тот самый момент, когда ты больше всего ему нужен. Что должно вынудить видеть вместо родного и близкого человека обгорелый кусок плоти – и стыдиться его. Внутри поднимается горьковатая злость, мрачная решимость. Себастьяна ждет долгий разговор с Эрнесто. Не сложный – он более чем полностью уверен в том, что тот окажется только рад избавится от сына – но напряженный. Себастьян устало ухмыляется. Мысли о том, как он будет медленно, жест за жестом, слово за словом, учить Рубена принимать самого себя независимо от внешности, отдает приятным теплом. Пусть будет тяжело – завоевывать утраченное доверие, восстанавливать все то, что с начала далось ему почти даром, а теперь стало далеким и трудным. Пусть – он будет пытаться. Он выпрямляется, готовясь идти. Но зеркальная муть перед глазами отчего-то не исчезает. Себастьян массирует веки – наверняка дают о себе знать сутки без сна. Пелена по-прежнему не исчезает. Внутри чудовищной воронкой начинает скручиваться что-то тяжелое и страшное. Какой-то частью себя он знает о том, что сейчас произойдет, чувствует это всем существом. По зеркалу бежит трещина. Свет сочится из нее подобно крови, привычный, не раз спасавший тело и разум. Себастьян отшатывается, не желая выбираться из этой ловушки. Прикрывает лицо ладонью, но свет, обжигающий и холодный, бьет прямо сквозь веки. Себастьян чувствует, как проваливается в него. Он делает безнадежный рывок назад, понимая, что не сможет этим не то, что избежать – отодвинуть своего спасения. Именно сейчас, когда он нашел в себе силы, осознал так ясно, как никогда до этого, что ему нужно делать. Свет затопляет сознание. Темнота отчаянья заполняет изнутри. Себастьян падает.