Слизняк

Трафальгар и представить себе не мог, где Монки Ди носило до этого. Где вообще водятся такие люди. Что люди могут улыбаться, просто так, без причин. У самого Ло и причин-то для улыбок никогда не было. А Монки Ди улыбался. Улыбка на его лице была явлением настолько постоянным, что Трафальгару временами казалось, что у него заклинило уголки губ. И уголки глаз, где собирались морщинки-смешинки. Если бы у Трафальгара заклинило, он стал бы похожим на печального клоуна. Как Кора-сан, у которого всегда были грустные глаза. А этот мальчишка в соломенной шляпе улыбался. Это улыбка изнутри подсвечивала его кожу и растрескивала его широкий рот, ложилась ямочками на пухлые детские щеки. Ло завидовал на самом деле. Он не умел улыбаться так. Он не умел быть счастливым и, скорее всего, не заслуживал. А Монки Ди был счастлив, и этим от него пахло за километр. Он только перевелся в их школу вместе с двумя старшими братьями, а уже на следующий день стал знаменитостью, когда разгромил сарайчик на заднем дворе школы и выпустил бентамок, которых выращивал клуб зоологии. Курицы бегали по двору, а особо агрессивные мужские особи, защищая самок, нападали и клевали девчонок в чулки. А одноклассники Ло, столпившееся у окна, выкрикивали и улюлюкали, делали ставки на то, кого конкретно, петухов или Мугивару, поймают раньше. Ло прятался в углу класса, радовался возможности побыть незамеченным и, силясь сосредоточиться на горизонталях строчек учебника по английскому, жалел о том, что он в десять лет не мог развлекаться так же. Семь лет разницы были для Трафальгара пропастью. Для Монки Ди это было будущее, скорее всего радужное, а Ло прошедшие годы старался не вспоминать. Он жил в отчаянной надежде, что каждый следующий день не станет хуже, чем предыдущий и, когда выпадала череда серых дней, не обремененных чернотой, чувствовал себя относительно спокойно. Он не заслуживал ярких красок и совершенно определенно не заслуживал общества ярких личностей. Таких, как Мугивара-я. Монки Ди умело окружал себя людьми, Трафальгар часто наблюдал, как разношерстная компания, ведомая им, с гоготом устремлялась куда-то за ворота. В социуме школы было принято собираться группами или разбиваться на пары, Ло привык к этому явлению и так же смирился с тем, что в этих ячейках подрастающего общества ему не было места. И он бы не обратил внимания на толпящихся вокруг Монки Ди людей, если бы не одно «но». Они были повсюду. Мугивара нравился всем. Трафальгар не мог представить себе место, где создаются такие люди. Люди, способные привлекать и вести за собой других. К Луффи стекались ребята со всей школы: начиная от его параллели до старшаков — одноклассники Ло заинтересованно подходили ближе, когда Мугивара залезал в столовой на стол и устраивал очередной бунт. Он был тем еще засранцем — пронырливый и мелкий, он устраивал драки, спасал кошек с деревьев и приводил на школьную кухню своры собак. Он разукрашивал стены, бил окна и одевал статую на школьном дворе. Он делал многое. И вызывал в глазах всех восхищение. Луффи был любим абсолютно всеми, от учителей до заносчивых драчунов, прогуливавших уроки в курилке за школой. Монки Ди было десять. Трафальгару — семнадцать. Его ненавидели все. За две недели ажиотаж вокруг Мугивары слегка поутих. Его слава и личность воспринимались как нечто само собой разумеющееся — таким, как Луффи, наверное, с рождения предрешено лидировать и сиять. Ло с ним не пересекался. Он не искал проблем, ему хватало и тех, что доставляло ему собственное существование, а гиперактивный мальчишка из младших классов был проблемой сам по себе. Он влек за собой неприятности, где бы ни появлялся и, к сожалению, был вездесущ. Их встреча, пожалуй, была неизбежна: беды, доставлявшие Трафальгару мучения, и приключения, на которые напрашивался Мугивара, притягивались, как разные полюса магнита, но до сих пор видясь с Монки Ди в коридорах, Ло столкновения избегал. Он не ждал от Луффи ничего хорошего, он, в общем, не ждал ничего хорошего ни от кого. Он не знал, был ли Монки Ди хорошим человеком, но если судить по отношению к нему в школе, в список плохих людей можно было вносить весь перечень учеников, но Трафальгар понимал, что так не бывает. Проблема была в чем-то конкретном, а если конкретнее — в нем самом, а исправить наличие себя в принципе Ло никак не мог. Все что ему оставалось — жаться к стене и не нарываться, дотерпеть до окончания школы, учиться хорошо и свалить из города. Начать с чистого листа, где-нибудь, где его никто не знает, где он не будет бельмом на глазу ни у кого. И до тех пор, пока на дипломе об окончании школы не будет поставлен директорский штамп, Трафальгар собирался просто жить, вопреки всему, всем недоброжелателям назло. Назло самому себе. Ло не мог сказать, что тот день был каким-то особенным — утро до самого обеда было не более и не менее паршивым, чем всегда. Трафальгар выдирал из-под руки сенсеев высшие баллы беспрекословным выполнением заданий и безупречными знаниями, давно научившись не обращать внимания на их постные лица. Трафальгара, мальчишку слишком замкнутого и зацикленного на учебе, недолюбливали, очевидно, воспринимая его асоциальность, как потенциальную угрозу устоям школы, но переубеждать всех и каждого Ло не мог. Когда приходилось бить морды, отстаивая свое право на существование, Трафальгар дрался, когда нужно было заткнуть особо гнусные рты, он не молчал. Причин для ненависти Ло заслуживал много, он был один против всей школы, просто оттого, что так сложилось где-то в начале и починить было уже ничего нельзя. Временами ему думалось, что все просто привыкли ершиться при его появлении и ненавидели по инерции, но, наверное, он не заслуживал ничего другого. Школьная скамья, прочерченная кровью из носа его стараний в учебе и его вечной борьбы за спокойствие и одиночество, привила ему чувство вины и отвращение к самому себе, а с таким мироощущением требовать к своей персоне чего-либо более теплого, чем равнодушие, Трафальгар не смел. Он собирался покинуть школу, как обычно, дождавшись, когда все ученики рассосутся из раздевалки, чтобы переобуться, не привлекая ненужного внимания. Его игнорировали почти месяц, и этот месяц расслабил его в значительной мере, и того, что его сменки не окажется в шкафчике, Ло не ожидал. Он со злостью захлопнул дверцу. Он был слишком наивен, рассчитывая, что месяц затишья не кончится никогда. Ученики устали и, позабавившись наблюдением за новой звездой школы, вернулись к старому развлечению. Искать преступника бесполезно — подозреваемых была прорва, а разыскивать и опрашивать возможных свидетелей — слишком безнадежно. Рыскать по чужим шкафчикам тоже не имело смысла: скорее всего обувь выкинули в мусорку, или что еще хуже — в бассейн. Верго вряд ли расщедрится на новые туфли, а намокшая в воде дешевая кожа расползалась и быстро превращалась в растоптанные тапки на пару размеров больше. Ло прокурсировал вдоль всех рядов в пустой надежде, что над ним сжалились и обувь кинули где-нибудь так, и, уже отчаявшись, заглянул в урны. Туфель нигде не было. Ребята оказались чертовски категоричными, они пакостили, и пакостили от всей души, и Трафальгар, чертыхнувшись, направился к бассейну. В прозрачной воде ничего не плавало, если, конечно, обувь не ушла на дно. Поверхность воды отражала свет, и Ло, пытаясь осмотреть бассейн под другим углом, опустился на четвереньки, когда его окликнул насмешливый высокий голос: — Что, твой ебарь откинул концы, а у тебя привычки так и остались? Пика. Ло устало прикрыл веки и поднялся на ноги. Оставаться здесь значило дать этому подонку возможность продолжать поносить его и Кора-сана, а Трафальгару не нужны были конфликты. Он умел дать сдачи и дрался хорошо, и знающий это Пика к нему не лез, предпочитая держаться на расстоянии и тявкать издалека. Слова били куда больнее, и чертов писклявый ублюдок прекрасно об этом знал. — Я слышал, его брат трахает твоего папочку. Вот ненормальная семейка! Все пидорасы и сам ты пидорас! Ло было наплевать на то, что говорили про Верго, и он вполне был способен терпеть гадости о себе. За школьные годы он наслушался многого и это было еще не самое худшее, что приходило в жестокие умы учеников. Парень, не дожидаясь, пока Пика придумает мерзость повесомее, поспешил убраться прочь. Он не сделал и десяти шагов, когда писклявый осознал, что пули не достигают цели, и наотмашь ударил Трафальгару в больную рану. — Они и Кора-сана твоего ненаглядного трахали? Это было откровенной провокацией и Ло понимал, что реагировать или хотя бы останавливаться никак нельзя. Следовало поскорее убраться, но сказанное резало по живому, вспарывало еще не затянувшийся шрам, и Трафальгар замер, сжимая задрожавшие ладони в кулаки. С момента смерти школьного медбрата не прошло и месяца, в течение которого нелепые и необоснованные слухи по поводу его плотских отношений с учеником прекратились. Стоявший у главного входа алтарь и фото, перечеркнутое черной лентой, связывали злые языки. О мертвых либо хорошо, либо ничего. О Кора-сане, о сердечном, неуклюжем, никогда не отказавшем никому в помощи Кора-сане ни у учителей, ни у учеников почему-то не нашлось ни одного доброго слова, и месяц Трафальгар малодушно наслаждался оставленной ему после Росинанта, будто в завещание, тишиной за плечами. Но, видимо, терпение у некоторых закончилось. — Что? — прочувствовав, как метко вошла пуля, Пика самодовольно усмехался. Зацепить Ло и вывести его из себя было задачей не из легких, но упоминание Коразона почти всегда действовало безотказно. И теперь, когда Донкихота Росинанта больше не было, оно стало острее и входило слишком глубоко, чтобы у Трафальгара хватило терпения и выдержки никак не отреагировать. — Скучаешь по этому растяпе? Вы отлично смотрелись вместе, извращенцы-уродцы! Хорошо, что на земле стало этого гнилья на одного меньше, ты не находишь? Ло повернулся медленно, с трудом удерживаясь на вдруг ослабших ногах. Злость вытянула его в струну, и напряженный, натянутый до предела, он дрожал и, кажется, звенел сам по себе. Ему хотелось размазать Пику по стенке, зарядить ему промеж его вечно выпученных глаз, но начать драку было равносильно самоубийству. Отец писклявого паршивца работал вместе с Верго, и жалобы долетали до отчима во мгновение ока. И единственной причиной, почему Пика до сих пор держался поодаль, не слишком стремясь перейти сразу в рукопашную, было лишь его не знание, какой ценой обходились Ло проводимые с ним Верго воспитательные работы. Трафальгар был уверен, просочись вся его подноготная в массы, проблемы, вес которых он едва выдерживал, увеличился бы минимум вдвое, что теперь, когда с ним рядом не было никого, кто мог бы хоть как-то утешить и облегчить его душу, было смертельно. Трафальгар терпел, терпел из последних сил, давил гнев, которым был готов просто взорваться, и оставался на месте. Удовлетворенный произведенным эффектом, Пика не приближался тоже. Ему не хватало дерзости или хотя бы зрителей, присутствие которых придало бы смелости. Стычка близилась к логичному завершению, Ло оставалось перекипеть где-нибудь в тихом месте, проглотить очередную не лезущую в горло обиду и добавить ее в копилку бесчисленных не купируемых ничем обид, но внезапно из мужской раздевалки высунулась голова в соломенной шляпе. Ее обладатель, разглядев стоящих у воды парней, воскликнул: «чума!!!». У Мугивары определенно была заточена чуйка на неприятности, и ему было по боку, принадлежали они ему или кому-то другому. Он, похоже, хулиганил здесь и, завершив свое, несомненно, темное дело, отправился на поиски новых приключений, а Трафальгар просто попался ему на глаза. Луффи переводил воодушевленный взгляд с Ло на Пику и, не дождавшись от них действий, невольно подначил: — А вы, парни, деретесь здесь, да? Трафальгар мотнул головой. Мугивара был тем самым недостающим Пике зрителем, и видеть на лице писклявого торжествующую улыбку было до одури мерзко. У Ло запульсировало, зашумело в ушах, и он внутренне сжался, готовясь к очередной словесной атаке, которая последовала незамедлительно. — Нет, что ты, Луффи-кун! — отмахнулся писклявый. — Мы с Трафальгаром обсуждаем один кусок дерьма. Тебе посчастливилось его не знать. — Закройся! — зашипел Ло, так и не сумев разменяться на бессмысленные увещевания о том, что не следует отзываться так о погибших хотя бы из уважения. Слов не хватило. У Трафальгара схлопнулось горло и присох к небу язык. Мугивара заинтересовано охнул и обратился за ответами к Пике. — А вы это о чем, а? Писклявый заносчиво хохотнул. — Да был тут один уродец, даже сенсеем его язык не поворачивался назвать. Убился, упав с лестницы, прикинь, каков недоумок? Ло сократил разделяющее их расстояние в доли секунды. Он чуть не вывихнул лодыжку, поскользнувшись на вечно влажной плитке; рука, состыковавшаяся с хрустнувшим носом Пики, завибрировала болью. Трафальгар нанес еще пару ударов по окрасившейся кровью физиономии, прежде чем отрезвление пришло и вдавило по тормозам. Драка в школе да еще при свидетеле грозила ему выговором и отстранением от занятий минимум на неделю, а на такой проступок, как и на любой другой, Верго не умел закрывать глаза. Парня обдало холодом и страхом, ноги загудели, будто из них вынули кости, оставив лишь мягкое, не способное удержать тело вертикально мясо. Ло вначале, будучи не способным встать, отполз от Пики на метр, а уже потом встал, осуществив действие не с первой попытки. — Иди поплачься на могилку своему Кора-сану, чертов уродец! — крикнул ему вслед Пика. — Тора… Траффи-семпай! — окликнул его Монки Ди, но Ло не обернулся. Подволакивая ногу, он доковылял аж до школы, где остановился перевести дух. Он натворил дел, глупо купившись и поведясь на подстрекательство, а расплата, как правило, не заставляла себя ждать. Домой идти страшно, но шататься где-то, тем самым вынуждая отчима ждать и вариться в собственном гневе, было еще страшней. В будто набитом известью горле першило, слезы подступали и душили Ло изнутри, жгли глаза, словно солью, до рези. Главное не расплакаться. Не здесь, не в коридоре, где его могут увидеть. Трафальгар крепко зажмурил веки. Плакать бессмысленно, если никто не проникнется и не пожалеет. Плакать — значит показать свою слабость, значит открыть спину удару исподтишка. Трафальгар судорожно вдохнул и выдохнул, нащупал рукой холодный бетон стены. Сердце болело. Болело сильнее, чем болели мышцы после тренировок по кендо, сильнее, чем болели спина и руки после того, как измотавшийся на работе отчим угощал его бамбуковой палкой, выливая на него скопившийся стресс. Ло хотелось, как никогда раньше, хотелось сейчас к Кора-сану, к которому попасть было больше нельзя. Рядом послышался голос. В голове Трафальгара шумело, и разобрать, откуда он доносился и кому принадлежал, возможности не было. Показаться сейчас кому-либо во всей красе его слабости означало дать кому-то в руки против себя еще один нож, а утыканному лезвиями, как еж, Ло было физически не пережить еще одного удара. В поисках укрытия он рванул в туалет не разбирая дороги. Он не столкнулся ни с кем по пути по счастливой случайности, а, влетев в кабинку, задвинул щеколду и, усевшись на унитаз, спрятал в ладонях лицо. Истерика клокотала в горле, Трафальгара колотила крупная дрожь. Только бы не разрыдаться, ничтожество. Успокоиться. Глубоко дышать. Считать до десяти. Все пройдет . Все закончится. Ему уже семнадцать. Плакать нельзя. — Эй, Траффи-семпай! — позвал Мугивара, звонко шлепающий сланцами по туалетному полу. — Я знаю, что ты здесь. Я видел, как ты сюда заходил. У Трафальгара все перекрутилось внутри, а желудок сделал кульбит. Только Монки Ди еще не хватало. Голос Ло предательски дрогнул, когда он откликнулся. — Оставь меня в покое! — он испустил громкий прерывистый вдох. — Пожалуйста. — Эй, — в голосе Монки Ди послышалось беспокойство. — Ты плачешь, что ли? От искренности в его вопросе стало лишь хуже. Веки обожгло и Трафальгар снова зажмурился. Влага скопилась под ресницами, рвясь наружу, и задушить ее, сдержать было уже нельзя. Слезы невозможно втянуть, а боль невозможно скрывать в себе вечно, но Ло все равно пытался. Он шморгнул носом, потому что по переносице потекло. — Уходи. — Пожалуйста, не плачь! — обнаруживший источник звука Луффи постучался в дверцу. — Не плачь. Это из-за того, что он сказал? Или из-за того, что рука болит? Ты ее сдер в кровь, я видел. Я принес перекись. Мой братик Сабо всегда нам с Эйсом царапины мажет, когда мы поранимся. Трафальгар не сумел сдержать еще одного всхлипа. Слезы рванули по щекам, извитыми дорогами горячих рек, хлынули наперекор попыткам Ло перетерпеть и успокоиться. Он сорвался. Не сумел сдержаться и все же сорвался. Уебище. — А тебе кто-нибудь мажет царапины? Кора-сан мазал. Синяки и царапины, а еще целовал в лоб. На протяжении всего того времени, проведенного Трафальгаром в этой школе, он лечил его от нанесенных отчимом побоев, поил чаем и совал мятные конфеты в карман его пиджака. Кора-сан был Ло пристанищем все эти годы, его благодетелем и спасением. А теперь он был мертв. — Никого нет? — удивленно переспросил Луффи. Зная, что он не увидит, Трафальгар отрицательно покачал головой. — Ух… уходи, — голос не слушался, мокрые от слез губы дрожали и не слушались тоже. — П-п-пожалуйста. — Хочешь, я буду твоим братиком, а? — Мугивара был твердолобым и упрямым, как горный осел. — Ну, хочешь? Я буду. Только не плачь. Грудь Трафальгару сдавило, дышать стало больно, он давился глотками воздуха и вдыхал через раз. — Пусти меня. У меня есть платок! — будто какой-то крайне весомый аргумент заявил Мугивара. Ло испустил жалкий утробный стон. — У... Ухо… ди... — проскрипел он, выдавливая из себя бесполезную просьбу. — Умоляю. Пожалуйста! — Я не уйду! — уперто заявил Монки Ди, агрессивнее барабаня в дверь. — Пока ты меня не пустишь к себе. — Я ненавижу себя... — признание сошло с губ само и, будто смакуя прошедшуюся по телу волну душевной агонии, Ло повторил: — Я ненавижу себя. Не лезь ко мне. Даже я сам себя ненавижу, неужели ты не можешь понять?! Мугивара не понимал. Его голос звучал твердо и ровно, будто он был капитаном корабля и отдавал приказ, который никто не имел права нарушить: — Пусти! Устав от бессмысленного спора, Ло соскользнул с унитаза, бухнулся на колени и на ощупь нашел щеколду. Глаза застлало мутным стеклом, Трафальгар не видел перед собой ничего ровным счетом. Он зажимал себе рот рукой, чтобы не заорать в голос. От открытой рывком двери его лицо обдало воздухом, судя по звуку, Мугивара, зайдя в кабинку, заперся изнутри. — Эй, ну чего ты? — Монки Ди неуверенно коснулся его макушки и от этого простого прикосновения Ло развезло еще больше. — Эй… Трафальгар не сумел воспротивится мягким рукам, притянувшим его за шею и заставившим прижаться к плечу Мугивары лицом. Ло застонал надрывно, содрогаясь от сотрясающих тело спазмов, рыдание выходило тяжело и больно, как рвота. — Ну что ты, — лепетал Луффи, уверенно и неожиданно цепко гладя Трафальгара по спине. — Так случается. Люди умирают. Не плачь. А плакать хотелось только сильнее. Трафальгар, утыкаясь носом в острую ключицу ребенка, чувствовал себя паршиво. Обнимающий мальчишку руками и всхлипывающий, сотрясаясь всем телом и не находящий в себе сил остановиться, он был отвратителен, но поделать собой ничего не мог. Позорище. Он рыдал впервые за долгие годы, рыдал перед другим человеком. Он не позволял себе такого даже при Кора-сане. Может, разве что, когда ему было лет десять. Мугиваре тоже было десять. И он был взрослее и сильнее, чем Ло когда-либо мог быть. — Ну не плачь! Хочешь, теперь я с тобой буду? Будем дружить! Я умею дружить, хочешь? Слезы текли потоком и никак не заканчивались, будто собирались вытянуть из тела Трафальгара всю воду. — Будем друзьями? Ну, будем? Не в силах ответить Ло только кивал, елозя лбом по плечу Мугивары, а Луффи гладил его по голове и прижимал к себе крепко. И время тянулось долго, и Трафальгару вдруг захотелось, чтобы оно остановилось совсем. Но влага высохла на щеках и неприятно стянула кожу. Ло все еще хлюпал носом, но нерешительно отстранился. Ками-сама, он настолько жалок, что его утешает младшеклассник. Он настолько ничтожен, что его жалеет ребенок, и из жалости предлагает дружить. Он просто слизняк. Он никому не нужное бесполезное существо, как извивающийся в луже червь, которого вылавливают любопытные дети и от доброты и глупости пытаются обогреть. Да, он нарыдал здесь слезами целую лужу и, утопая в ней, ничем не отличался от слизняка. От этих мыслей захотелось расплакаться вновь, но глаза болели, истратив весь запас слез, которые Трафальгар копил в себе годы. Луффи стер соленую воду, лениво просочившуюся из уголков глаз Ло большими пальцами. У Луффи был на редкость серьезный взгляд. Ло остаточно всхлипывал и моргал, не находя в себе решительности смахнуть руки его со своего лица. Луффи касался его бережно и нежно, как Кора-сан, и, наверное, больше никто. Мугиварой правила широта его детской души и, возможно, врожденное благородство — Трафальгар не питал иллюзий. Но чуть-чуть, самую малость, ему хотелось растянуть прикосновение, наслаждаться им дольше. Как и все люди, Ло тоже нуждался в том, чтобы его касались без зла, и добровольно оборвать редчайшее удовольствие он просто не мог. Да, Трафальгар был эгоистом, он льнул к рукам десятилетнего и крал ласку, которой ему недоставало всегда. А Луффи улыбался и смотрел на него с грустью, и сердце Ло трепыхалось и билось, будто пыталось вырваться из плена грудной клетки наружу, шмякнуться кровавым месивом на грязный пол туалета и замереть навсегда. — У тебя красивые глаза, Траффи, — Мугивара не добавил «семпай», вероятно, умышленно опуская ненужное обращение. — Очень. Блестят. Трафальгар отвел взгляд. Его покрасневшие с полопавшимися капиллярами глаза на опухшем от слез лице Луффи находил красивыми, и в его словах не чувствовалось фальши. Монки Ди был дурным, глупым ребенком. И добрым, добрым на всю голову и до глубины души. — Но все равно, — наставительно потребовал Мугивара, — больше не плачь. Если кто-то будет тебя обижать, я им надеру задницы! Ло горько хмыкнул и, держась за стену, поднялся на ноги. Кроме них двоих в туалете, к счастью, никого не было, хотя Трафальгар не был уверен, что кто-то не заходил сюда, пока он был оглушен собственными стенаниями и воем, но уже поздно сожалеть. На душе не стало легче, если по существу, Ло вообще не верил, что его душа когда-нибудь сможет стать легкой. Но что-то отпустило его. Эта имитация заботы, короткое соприкосновение с живым теплом, которого Трафальгар был лишен уже месяц, а, в общем и целом, целую жизнь придало ему сил, и Ло был бесконечно благодарен Луффи.