Всегда

Чарльза Бёрка хоронили в закрытом гробу. Его изувеченное лицо не сочли возможным демонстрировать. По официальной версии на ребёнка напал оборотень, и этому легко поверили: обнаглевшие во время войны, размножившиеся, разнузданные и одичавшие, оборотни были сейчас одной из серьёзных проблем на повестке дня и не сходили с первых полос газет. Те, кто знал настоящую причину гибели мальчика, почли за лучшее смолчать. Похороны прошли пристойно. Маргарет хотела пойти, ведь Бёрк был её одноклассником и приятелем, как ни крути, но Снейп запретил. — Тебе нечего делать там, — сказал он резко и сердито, — ты им никто. Он не хотел, чтобы их появление вместе вызвало новый, более широкий виток толков. К личной репутации он был не просто равнодушен, в какой-то мере ему даже нравилось слыть аморальным. Это расширяло границы возможностей. Жизненный опыт научил его, что люди рано или поздно привыкают почти к любым выкрутасам, главное быть последовательным, и то, что не позволено одному, стерпят, пусть и с глубоким вздохом осуждения, от другого: "ох, ну, это же Северус, с ним всё ясно..." Поэтому он только пожимал плечами, позволяя Алекто трепать языком в своё удовольствие. Самым смешным было то, что в собственные россказни сестра Кэрроу верила меньше всех. Однако насмехаясь над бесстыдной молвой, он упустил из виду, что если сплетни слишком расползутся, может пострадать репутация школы. Такой очевидный промах раздражал, и это вылилось в его ответе на просьбу Маргарет. А если бы среди присутствующих на церемонии нашлись правдолюбцы, их гнев и ненависть, предназначенные Пожирателям смерти, безнаказанно творящим бесчинства, могли бы обратиться на Маргарет, как на более доступную жертву. Он не знал точно, чего опасается — то ли оскорблений, то ли даже покушения, но в любом случае быть там ей совершенно ни к чему. Снейпу же, действующему директору школы и бывшему декану Слайзерина, пришлось явиться и даже сказать несколько слов. В своей речи он утверждал, что знал Чарльза как смелого мальчика, отзывчивого к нуждам тех, кто слабей. Это было неправдой. Таким он его узнал впервые из рассказа Драко Малфоя, и был, признаться, удивлён. Но подобные детали были едва ли уместны в прощальной речи, которая вышла весомой, сдержанной и, кажется, родители Чарльза всё поняли и были благодарны, что поступку сына, пусть и обиняком, была высказана высокая оценка. Бёрки, не афишируя своего решения, оплатили похороны зеленщика, так что у того был приличный гроб и отдельное место на кладбище — всё то, чего он был бы лишён, будь обстоятельства его смерти иными. - - - Драко Малфой нашёл в себе силы подойти к Бёркам и выразить соболезнования. Остаток дня прошёл в бессистемных попытках выполнить домашнюю работу по Трансфигурации. Перед сном он вышел прогуляться в сад и сам не заметил, как погрузился в воспоминания о прежнем Хогвартсе. И о девушке, которая осталась там, в невозвратном прошлом. О внимательных умных глазах, никогда не смотревших на него, увы, иначе чем с жалостью. О том, как лучи солнца вплетались в каштановые косы и дразнили взгляд нестерпимым блеском. О восхитительном таланте сказать или смолчать всегда к месту. Пожалуй, впервые в жизни Драко позволил себе потеряться в грёзах о ней. Но вот последние лучи солнца растаяли, погладив островерхие крыши башен фамильного особняка, и с ними растаяла его мечтательная грусть. Драко вернулся в дом, пожелал доброй ночи отцу и матери и поднялся к себе, досадуя на проявленную слабость. Эту блажь он должен победить. В конце концов, когда теоретически такая возможность была, он не допускал даже мысли о мезальянсе, так зачем терзаться теперь, когда всё решено? Когда их разделяют не только нравы семьи Малфоев, но общественная мораль, военное положение, а, возможно, и тот рубеж, который можно перейти лишь в одну сторону — смерть. Драко ещё раз прополоскал рот настроем шалфея. Ему вновь почудился привкус тлена на губах, прицепившийся ещё с похорон Бёрка. Хорошо, что не пришлось целовать покойника, тогда эта галлюцинация была бы ещё ярче. Ему вдруг вспомнились слова матери: "ты умрёшь за неё и рождённых от неё детей, и каждый из рода Малфоев сделает то же". Было в этой формуле что-то типично блэковское, фатальное, тяжеловесное. Вот же влип. Ещё заставят выучить и говорить на свадьбе. Конечно, если бы он знал, что слова вовсе не были прописаны в ритуалах семьи Блэков, а были сказаны некогда его отцом от чистого сердца, от отнёсся бы к ним совсем иначе. - - - Короткие весенние каникулы Маргарет проводила в школе. После сдачи СОВ она быстро нагнала курс и, оглядевшись, наконец, вокруг, поняла, что растеряла всех друзей. Тех, кого обстоятельства не вынудили покинуть школу, она сама оттолкнула своим поведением в начале года. Некоторых даже раньше, до злосчастного побега. Профессор Стебль, например, не проявляла прежней теплоты, перестала приставать с расспросами и даже ни разу не поинтересовалась, почему Маргарет больше не стремится проводить в теплицах каждую свободную минуту. На самом деле она стремилась. Она уже скучала, просто не знала, как вернуть потерянную близость. В один из дней она просто заявилась в кабинет Стебль и спросила, не нужна ли помощь в весенних работах. — Конечно, Маргарет, — ответила профессор. — А почему ты раньше не пришла? — Простите, — сказала Маргарет. — Я не сержусь, о чём ты... — профессор поправила очки. — Как продвигается учёба? — Ей нет конца и края, — Маргарет была признательна, что профессор не стала трогать больные темы. — Много дополнительных занятий, но, видимо, так надо. Так даже лучше. Так лучше, потому что можно не думать о родителях. Так лучше, потому что всё равно не с кем дружить. Так лучше, потому что профессор Снейп лучше знает. Всего этого Маргарет не сказала, но Стебль, кажется, не нуждалась в развёрнутых объяснениях. Она с некоторой тревогой посмотрела Маргарет и спросила, хватит ли ей сил на работу в теплице. — Мне очень хочется, — ответила Маргарет. И профессор попросила её, раз так, остаться и переписать карточки с названиями растений. Маргарет увлечённо принялась за работу и не заметила, как наступило время отбоя. Возвращаясь в комнаты Слайзерина, она была полна надежды, что всё может стать по-прежнему, и вдруг обратила внимание, как Тиберий Филч, её товарищ, хоть и гриффиндорец, заметив её, повернул обратно и поспешил уйти в боковой коридор. Маргарет перешла на бег и мигом догнала его. — Эй, ты почему от меня прячешься? Ты больше не друг мне? — спросила она, схватив Тиберия за руку. — Я думал, — опешил Тиберий, — это ты мне больше не друг. — Неправда! — Маргарет вскинула голову. — А что должен думать человек, с которым другой человек полгода не разговаривает? — Тиб, прости, у меня были непростые времена. — Тем более могла бы поговорить, — с обидой проворчал Тиберий, хотя уже не пытаясь уйти. — Если я не мог ничего сделать, то хоть посочувствовать. Вместе легче. — Не всегда, Тиб, — вздохнула Маргарет. — Но мы же можем снова быть друзьями? — А это ничего, что я с Гриффиндора? — поинтересовался Тиберий ехидно. Но за ехидством он прятал беспокойство. — Ничего, что у меня такой дедушка и всё прочее? — Когда это имело значение? — укоризненно покачала головой Маргарет. — Теперь имеет. МакГонагалл меня предупреждала, да я не слушал... Маргарет хотела ещё что-то возразить, но он махнул рукой: — Ладно уж, пускай идёт как идёт. Хочешь завтра посмотреть, как я тренируюсь на поле? Я теперь не такой слабак, каким был раньше. — Конечно, хочу! — улыбнулась Маргарет. — Ты никогда и не был слабаком. Только не жди, что я начну болеть за Гриффиндор. — Посмотрим, — подмигнул Тиберий. — Может, ещё передумаешь, когда увидишь меня в деле. Завтра буду ждать в холле, в шесть часов. Маргарет совершенно забыла, что в половине шестого у неё назначен урок танцев.