Ангелы Бездны. Восхождение.

      В школу я заявился с воодушевлением: ради благосклонности Прекрасного я готов был грызть гранит науки с не меньшей яростью, чем сражался сегодня утром с капитаном. Однако тут меня ожидал облом.       - Занятий сегодня не будет,- объявила классная руководитель Наталья Алексеевна, пожилая математичка с рыбьими глазами старой девы. – Старшие классы пойдут на митинг.       - Какой митинг? – со скукой протянула Оксана, жуя свою вечную жвачку-карамельку.       - Против испытания нового оружия в Тихом океане.       - Нового оружия? – тут же оживились ребята.       Я со скукой посмотрел на ворону за окном. Признаться, оружие, ни новое, ни старое, абсолютно меня не интересовало.       Однако стоило Наталье Алексеевне заговорить, и апатию мою как рукой сняло.       - Я вижу, что за новостями никто из вас не следит. А зря. Так можно до самого светопреставления просидеть, уткнувшись носом в ноутбук, и опомнится только на обломках цивилизации. Новейшее оружие, разрушительной силой в несколько тысяч Хирасим, было разработано с согласия военного министерства в качестве экспериментального. Но, даже если это просто эксперимент, оружие такой мощности в самом принципе опасно иметь на планете. А, тем более – давать в руки людям. А тем более – проводить испытания. Мало ли во что эти испытания могут вылиться. Уже вчера несколько общественных организаций – Женщины России, Партия защитников окружающей среды, Ветераны Чечни и Афгана – заявили свой протест господину Лотарингскому.       - Лотарингскому? – не удержавшись, воскликнул я.       В тишине класса мой голос прозвучал, словно камень, угодивший в оконное стекло.       Все невольно обернулись в мою сторону.       Наталья Алексеевна поправила очки на длинном белом носу.       - Андрей Николаевич Лотарингский, - сказала она так, будто объясняла принцип решения задачи, - кандидат в депутаты Государственной Думы, самовыдвиженец. Год назад полностью предоставил средства государству для разработки «Оружия Х», как его называют в кругах военного министерства. Кроме того, является негласным владельцем научно-исследовательского института, того самого, где разрабатывалось оружие. Да и сам испытания проводятся, в основном, на его деньги.       - А зачем ему это нужно? – забыв о том, что я в школе, и одноклассники таращатся на меня во все глаза, кто с любопытством, кто с насмешкой, спросил я.       Наталья Алексеевна озабоченно взглянула на меня поверх очков.       - А ты чего это так разволновался, Грунин? Какая муха тебя укусила? Не знаю, зачем ему это нужно. У богемы и знаменитостей свои причуды. Может быть, решил таким способом прибрать власть в стране, а, может, просто от скуки, в качестве развлечения.       - Сядь, Влад, не высовывайся, - тихонько потянула меня за рукав Верочка.       Через полчаса мы дружно отправились на митинг, который традиционно проводился на Пушкинской, сразу за памятником.       Здесь уже было несколько сотен людей из разных общественных организаций и просто зеваки. Полиция со скучающе невозмутимыми лицами стояла в оцеплении, а над головами митингующих ветер слабо колыхал транспаранты, что-то вроде: «Нет новой Хирасиме!», «Долой оружие!», «Лотарингский, ты не бог!»       Наталья Алексеевна пристроила наш класс рядом с какими-то отъявленными феминистками и тут же упала на язык с учительницей из другой параллели. Ничего интересного пока вроде не наблюдалось, и мы с Веркой стали подумывать, а не сгонять ли нам за мороженым. Но тут у обочины прямо за полицейским кордоном притормозило сразу несколько автомобилей.       Дверца черного БМВ открылась, оттуда показался мужчина размером со шкаф, а затем еще один точно такой же. Ну, а потом из автомобиля вышел сам герой дня – Андрей Николаевич Лотарингский собственной персоной.       Народ вокруг памятника притих, а затем раздались крики. Какие-то молодцы, забравшись на скамейку, громко грянули «Долой!», а стоящие вокруг девчонки, явно плененные синими глазами народного избранника, радостно повизгивая, приветливо размахивали шарфиками. Мальчишки же просто с азартом свистели и гудели, как растревоженный улей.       Свистнул и я – с чувством, от души. Явился, не запылился, Муссолини хренов. Моя б воля, я бы в него яйцом запустил, или помидором. Интересно, что ему здесь нужно – нервы он себе, что ли, пощекотать решил?..       Сонные патрули моментально проснулись и в мгновение ока расчистили Лотарингскому дорогу к микрофону.       - Ну, здравствуйте, Господа Те, Кто Против Меня, - сказал он.       Неожиданное вступление и приятный голос оратора мигом сделали свое дело. Толпа притихла и прислушалась, как стадо, заслышавшее вдалеке дудочку пастуха.       «Ну, сейчас начнет пудрить мозги», - подумал я, и не ошибся.       Мозги господин депутат умел запудривать в совершенстве. Ловко пересыпая речь остротами и замечаниями, он заговорил о сильном государстве, которое нуждается в совершенном оружии, дающем уверенность в том, что никакой «американский фрэнд» не будет смотреть свысока на своего восточного коллегу и указывать, что правильно, а что нет.       - Точно, точно! – тут же закричали из толпы. – Достали уже эти абамки черномазые, сил нет!..       Через несколько минут речь Лотарингского уже сопровождалась одобрительным ревом толпы: ведь наш народ медом не корми – дай только поругать америкосов. Теперь каждое слово депутата встречали с восторгом и на «ура!» Побросав отжившее свое транспаранты, ему бурно аплодировали.       Внезапно где-то совсем рядом раздался какой-то то ли хлопок, то ли всхлип, и стоящий рядом с Лотарингским мужчина вздрогнул – на лбу у него появилось большое алое пятно.       «Наверное, краской запустили», - подумал я.       Однако мужчина в ту же минуту тяжело, грузно, с шумом упал.       На мгновение все замерли.       «Снайпер!» - крикнул кто-то из окружения депутата, и в воздухе замелькали выхваченные пистолеты.       А еще через мгновение началась самая настоящая паника: толпа вздрогнула, заколыхалась, а затем с ревом и визгом кинулась прочь с площади.       «Граждане, сохраняйте спокойствие, - вещал в динамики чей-то нордический голос, - ситуация под контролем. Опасности никакой нет».       Да куда там!..       Нас с Веркой смели, смяли, стиснули и потащили куда-то в сторону метро. Кто-то сильно толкнул меня в спину. За что-то или за кого-то зацепившись ногой, я упал. «Вот черт, еще не хватало, чтобы меня затоптали, как шавку», - подумал я и стал отчаянно работать локтями.       Вдруг кто-то рядом крепко схватил меня за шиворот, вздернул на ноги и с силой вытолкнул из толпы.       У самой обочины стоял БМВ с раскрытыми дверцами, и мужчина с внешностью Конана-разрушителя, выдернувший меня из толпы, толкнул меня прямо к нему.       - Спасибо, дальше я сам, - попытался было взбрыкнуть я.       Но не тут-то было. Мощный толчок в спину, и я оказался на заднем сидении автомобиля рядом с Лотарингским.       - Не переживайте, молодой человек. Я не собираюсь вас похищать, - со скукой глядя в окно на беснующуюся толпу, сказал он. – Просто в моей машине сейчас намного безопаснее, чем возле метро. Что за народ!.. Из-за какого-то несчастного выстрела устраивать светопреставление!..       Я искоса посмотрел на депутата: для человека, в которого только что стреляли, выглядел он довольно-таки неплохо, ну, может быть, был немного бледнее, чем обычно.       - Вы хотите сказать, что вы совсем не испугались? – дерзко осведомился я.       Он повернулся и посмотрел мне в глаза – спокойно, с безмятежностью фаталиста, крутящего барабан пистолета.       - Нет, не испугался. И вовсе не потому, что я отважен, как камикадзе. Просто я знаю, что не умру до тех пор, пока этого не захочет ваш друг. А он пока что этого не хочет. Вот и все. Вы со мной пообедаете, Грунин? – не меняя тона, после едва заметной паузы спросил он. – Здесь неподалеку есть замечательный ресторанчик.       Первым моим порывом было отказаться. Но я тут же подумал: «Не будь ребенком, Грунин. Он приглашает тебя вовсе не потому, что нуждается в твоем обществе. Без всякого сомнения, он хочет поговорить с тобой. А нам в любом случае есть о чем поговорить. Вернее – о ком».       - Хорошо, - сказал я. – Только без всяких неожиданностей с вашей стороны.       Лотарингский усмехнулся и подмигнул.       - Я что же, по-вашему, дурак, или совсем не понимаю?.. Да упади хотя бы волос с вашей драгоценной головы, Прекрасный с меня самого тут же голову снимет. А моя голова какую-никакую ценность все-таки представляет.       Я недоверчиво хмыкнул, а Лотарингский наклонился к водителю.       - В «Леди Диану», Славик. Ты знаешь, где.       Мы завернули куда-то на Малую Дмитровку, и через несколько минут притормозили у небольшой стеклянной, словно бы сделанной из хрусталя, двери с такими же хрустальными фигурками ангелов по бокам. А из хрустальной чаши напротив бил крошечный фонтанчик.       Нас провели прямо в зал, и я едва сдержал возглас восхищения. Здесь все тоже было стилизовано под хрусталь: белые мерцающие панно на стенах, длинные, словно сталактитовые побеги, люстры, сверкающие не хуже серебряных столики и стулья – все казалось таким восхитительно хрупким и в то же время очень изысканным, что я не мог не отдать должного вкусу Лотарингского.       Мы сели за один из серебристых столиков у окна. На фоне бело-снежного с серебром кружева скатерти извивался, словно диковинное растение, хрустальный подсвечник.       -Что будете пить? – задал сакраментальный вопрос Лотарингский.       - Кофе, - лаконично бросил я.       Лотарингский издал что-то вроде короткого смешка и кивнул почтительно застывшему за его спиной официанту.       - Принесите бутылку красного вина.       Он сказал какое-то непроизносимое название и назвал какой-то совершенно немыслимый год.       - Вы меня ненавидите, Грунин? – просто, без предисловия, едва только официант отошел. – Можете не отвечать, я и так вижу.       - Ну, знаете ли, я не настолько филантроп, чтобы испытывать пламенную любовь к человеку, который пытается влезть на мое место, - в сердцах брякнул я.       Лотарингский с удивлением приподнял свои черные брови.       - Вот как?.. Честно признаться, вы меня удивили, юноша. Я-то всегда считал, что это как раз вы влезли не на свое место.       - Да неужели? – усмехнулся я и, наплевав на официанта, который принес вино и разливал его по бокалам, быстро расстегнул рубашку и показал свой еще не до конца заживший ожог на груди – печать, которую поставил мне Прекрасный на алтаре храма.       Лотарингский мгновенно и сильно побледнел, даже слегка приподнялся с места. Рука официанта, разливающего вино, дрогнула, и он пролил содержимое бутылки на безукоризненно отглажены костюм депутата.       - Ради бога, простите, я не нарочно! – тут же забормотал он и кинулся с помощью салфетки исправлять содеянное.       - Убирайтесь, - легким взмахом руки Лотарингский остановил его и повторил, не отводя от меня горящего взгляда:       - Я говорю, пошел вон. Оставь нас одних.       Мальчишка официант, как ошпаренный кот, рванул прочь, мысленно уже, видимо, попрощавшись с работой в ресторане. Однако господину депутату было совершенно не до того, чтобы сводить счеты из-за испачканных брюк.       - Вот, значит, как, - прошептал он, глядя на меня со странным выражением изумления, негодования и сожаления. – Выходит, господин Монсегюр всерьез решил сразиться с Высшими. Это что же у нас получается, Грунин? – на лице его мелькнула гримаса. – Два кандидата на одно место?       Я застегнул рубашку, не удержавшись от торжествующей улыбки.       - Здесь вам не выборы в Государственную Думу, господин депутат, и ваш пиар ничего не стоит. Прекрасный свой выбор сделал.       - Я не думаю, что Высшие будут в восторге от его самоуправства, - Лотарингский сам разлил вино по бокалам и протянул мне один из них. – Уж не знаю, что и кого он больше любит – этот ничтожный мир с его тараканами-людишками, или вас, однако из-за того и из-за другого он всерьез рискует своей головой. Вы это понимаете?       - Что вы хотите этим сказать? – нахмурился я.       - Только то, что вы, тот, ради кого он отрекся от своего бессмертия, стоите и спокойно наблюдаете за тем, как он себя губит.       - Ну, вы-то тоже не в солдатиков играете, - огрызнулся я. – Что это за история с оружием? Только не нужно мне лозунгов про сильное государство – ни за что не поверю.       Лотарингский усмехнулся и подлил мне еще вина.       Вино было теплым, сладким с едва заметной плавающей горчинкой и пилось, как вода.       - Обычное оружие, - сказал депутат, глядя мне в глаза с мефистофелевской приязнью, - но необычной силы и радиуса действия. Взрывное устройство размером с игольное ушко способно, к чертовой матери, сравнять с землей, ну, скажем, Нью-Йорк. А, если взрыв произойдет, например, в океане, поднимется такая волна, по сравнению с которой Всемирный Потоп будет выглядеть, как лужа для котенка.       Я похолодел и залпом осушил бокал.       «Цунами – ну, конечно же, именно марину выберут Высшие той силой, которая очистит планету, не повредив ее поверхности. Только лишь избавив от лишнего мусора. А мусор – это большинство из ныне живущих. Ловко придумано!»       Я потянулся к бутылке и, не дожидаясь Лотарингского, налил себе полный бокал и жадными глотками стал пить.       - Вы поосторожнее с этим вином, юноша. Коварная штука, - усмехнулся Лотарингский, глядя на меня.       Однако я его не услышал. В ту минуту я с трудом сдерживал желание запустить бутылкой в его красивое самоуверенное лицо.       - Именно за этим вы рветесь в большую политику, господин без пяти минут депутат?.. Для того, чтобы незаметно и безнаказанно разрушить не только наше государство, но и осуществить свою миссию так называемого «библейского огня»? Лотарингский несколько раз хлопнул в ладоши.       - Браво, юноша. Наконец-то вы стали разбираться в чем-то помимо «Doom». Да, я призван сделать черновую работу для того, чтобы над новым миром засияло божественное лицо Прекрасного. Новый мир, новый бог, новая религия – чем не цель для такого ничтожного человека, как я? И пусть на вас печать Прекрасного, но ведь избранный все-таки я. Так решили Высшие.       - Прекрасный не подчиняется Высшим, - в очередной раз прихлебывая вино, сказал я. – Он не даст вам перекроить этот мир, как кутюрье дамскую шляпку. Он будет бороться, а вместе с ним и я.       Лотарингский осторожно сложил перед собой руки, ладонь к ладони, и посмотрел на меня без неприязни, но с иронией.       - Вы слишком влюблены, Грунин, для того, чтобы бороться.       - А вы? – тут же парировал я.       - Я тоже, - спокойно признался Андрей Николаевич. – Но меня поддерживают и направляют Высшие.       - А меня – Александр Монсегюр. И скажите, что вы не хотели бы поменяться со мной местами. Да вы бы всю свою избранность с потрохами бы отдали только за то, чтобы он позволил вам расчесать ему волосы!..       Мгновение – и бокал треснул в руке Лотарингского: красное вино вперемешку с кровью брызнуло на белую скатерть.       - Не нужно, я сам! – предупредив испуганное движение официантов, Андрей Николаевич стряхнул осколки и туго обмотал салфеткой руку. – Да, дерзости вам, милый мой, не занимать, - он посмотрел на меня тяжелым, темным взглядом. – Честно говоря, я не знаю, как Высшие вообще мирятся с вашим существованием. Ах, да!.. В вас же священная кровь ангелов, пролить которую является кощунством и преступлением даже для них. Прекрасный предпочитает проливать свою собственную кровь: он считает, что кровь бога, словно волшебный дождь, очистит Землю от скверны. Романтик, утопист, идеалист, философ!..       - Спасибо на добром слове, Андрей Николаевич!       Я поднял голову, Лотарингский вздрогнул так сильно, что на столе зазвенели бокалы.       Прямо перед нами стоял Прекрасный – в длинном черном шелковом плаще с черной тростью под мышкой. Когда он появился?.. Официанты, разумеется, видели в нем всего лишь запоздавшего гостя господина депутата.       - Граф Монсегюр? – Андрей Николаевич поспешно подвинул ему услужливо принесенный одним из молодых людей стул. – Какими судьба-ми?.. Извините за маленький беспорядок на столе – мы слегка поспорили с господином Груниным. Официант, замените скатерть!       - Не стоит беспокоиться.       Прекрасный слегка щелкнул по трости указательным пальцем. В ту же секунду осколки стекла, разлитое вино и пятна крови – все исчезло. Скатерть сияла белизной, на столе вместо двух сверкали три бокала, а с краю стола, поближе ко мне , появилась ваза с ландышами.       Я понял намек и, встретившись глазами с монсеньором, благодарно улыбнулся. Прекрасный в ответ чуть заметно кивнул. К счастью, наша игра взглядов была не замечена Лотарингским: размотав салфетку, он с изумлением смотрел на свою руку, на которой не осталось ни малейшего следа от пореза стеклом.       - Ну, вы, граф, и вправду, волшебник, - сказал он, наконец. – Спасибо. Терпеть не могу царапины – они доставляют столько хлопот. А я-то думал, что боги вашего уровня гнушаются мелкими обыденными чудесами.       - Нет, ну почему же, - Прекрасный сел между нами и положил трость на стол. – За бокалом вина, в дружеской компании я частенько позволяю себе маленькие шалости. В то время, как господа политики и олигархи позволяют себе шалости куда более значительные.       - Вы имеете в виду оружие? – ухмыльнулся Андрей Николаевич.       - Я имею в виду тот закон об испытаниях этого оружия, который вы усиленно проталкиваете в Думу. Вам, я думаю, известно, как и чем закончатся эти испытания.       Улыбка сбежала с лица депутата. Его тонкие ноздри вздрогнули, как у зверя, почуявшего вместо запаха добычи, запах костра охотника.       - Послушайте, Монсегюр. Я пытался только что втолковать это мальчишке, но, раз вы здесь, я скажу вам. О чем вы беспокоитесь? Ваши руки останутся чистыми. Всю черную работу сделаю я. В определенный момент вы просто появитесь – сияющий совершенством, несравненный, божественный и подарите людям то, что переделает, переплавит их души и разум в иную форму, наполнив их иным содержанием. Конечно же, весь негодный материал придется уничтожить. Но ведь мастер, создавая шедевр, по стружке не плачет.       - А вы знаете, что такое негодный материал, и какой именно материал негодный? – быстро, не глядя на Лотарингского, спросил мой друг. – Быть может, он? – граф быстро кивнул на официанта, ставящего на стол большую вазу с фруктами и конфеты. – Или – она? – он кивнул за окно, где какая-то девчушка лет семи дразнила сонную кошку.       - Это знают Высшие, - спокойно сказал Андрей Николаевич.       Прекрасный в сердцах махнул рукой.       - Да ни черта они не знают. Для них уничтожить лишнюю тысячу-другую людей все равно, что для вас смахнуть пыль с ботинка.       И тут я вдруг почувствовал, что резко, сильно и безнадежно опьянел. Голоса собеседников сделались вдруг плавающими и вязкими, как дождевые облака, а лицо Прекрасного колыхалось передо мной, будто пламя свечи.       «Только бы он ничего не заметил», - подумал я, подпер рукой отяжелевшую голову и взял из вазы самое большое яблоко.       - Чего же вы хотите? – Лотарингский чуть-чуть наклонился, пытаясь поймать глазами ускользающий взгляд Прекрасного. – Снова принести себя в жертву? Ну, получите вы еще тысячу лет отсрочки, а потом?.. Ведь потом опять повторится та же история.       В глазах Прекрасного мягко вспыхнул кровавый отблеск тысячелетней мудрости.       - А вы не думаете, милейший, Андрей Николаевич, что вся соль и вся суть земной истории в том, чтобы повторяться?...Может быть, именно это единственно важный путь земной эволюции: повторение за повторением, и каждый раз новый шажок, небольшой, почти незаметный шажок для человечества ступенькой выше.       - А, если нога соскользнет? – быстро подхватил Лотарингский.       - В этом случае я буду рядом. Я всегда буду рядом – Христом ли, Буддой, Магометом, Вселенской Красотой, тягой к совершенству, или просто любимым ребенком, домашним очагом, творцом и творением – тем единственно важным для каждого человека, что, пусть в последнюю минуту, но удерживает его от падения. Я согласен быть этой ступенькой. И я согласен каждый раз вновь и вновь проливать свою кровь, давая возможность человечеству свободно подниматься по этой лестнице.       - Но почему?! – Лотарингский почти кричал, приблизив свое лицо к лицу Прекрасного так, что их волосы почти соприкасались. – Ради чего?.. Только потому, что ваш возлюбленный – человек?..       Ресницы великого магистра слегка дрогнули – он опустил глаза.       - И поэтому тоже. Да и потом, - он усмехнулся с горечью и с едва уловимой червоточинкой отчаяния, - не могу же я обмануть древнее пророчество, которое дает человечеству надежду на спасение. Оно гласит, что, когда настанет конец всему, явится ангел с человеческим сердцем, отступник и святой, который предаст своих и станет на сторону людей. Насколько я знаю, пока что другого кандидата на мое место не предвидится.       - Вы смеетесь? – опешил Андрей Николаевич.       - Я серьезен, как никогда, - сказал монсеньор и разломил гранат.       Несколько секунд Лотарингский, не отрываясь, как завороженный, смотрел на темно-алый гранатовый сок на таких же темно-алых губах мон-сеньора, а затем повернулся ко мне.       - Послушайте, Грунин. Я понял, что обращаться к здравому смыслу ангела бесполезно – у него его просто нет в принципе. Я хочу обратиться к вашему здравому смыслу человека. Я понимаю: вы молоды, влюблены и счастливы. Но сколько продлится это ваше счастье – неделю, месяц, год?.. А потом? Вы думаете, что будет потом? Его смерть и ваша боль?.. Вы этого хотите?..       - Смерть? – не понял я; больше всего мне сейчас хотелось уткнуться носом в виноград и персики и немного вздремнуть.       - Да, смерть, в данный момент времени, на этой Земле, - уточнил Андрей Николаевич.       - И что вы от меня хотите? – язык плохо мен повиновался, я с трудом перевел глаза на Прекрасного, но тот, не глядя на меня, спокойно лакомился гранатом.       В синих глазах Лотарингского неожиданно зажегся чистый, почти хрустальный свет.       - Откажитесь, отступите, уйдите в сторону. Это тяжело, это больно, это невыносимо, но… Подумайте, ведь его смерть – это в какой-то мере и ваша смерть тоже. Откажитесь от любви великого магистра.       Я плохо понимал то, что он мне сейчас говорит, однако смысл последней фразы уловил четко. Опьянение мое перешло в следующую, весьма опасную стадию: я вдруг почувствовал ярость и злость, такую злость, что готов был прямо сейчас вот и прикончить господина депутата.       - Ага,- сказал я, - сейчас. А вот этого вы не хотите? – я сделал откровенно неприличный жест и, пьяно рассмеявшись, вдруг быстро, одним махом опрокинул стол прямо на Лотарингского.       Тот едва успел отскочить.       Я расхохотался еще громче.       - Ну, что вы уставились на меня, депутат хренов?.. Думаете, вам все позволено? Руки коротки. Плевать я на вас хотел, понятно?.. Плевать. А, если будете и дальше лезть со своими советами, я вам морду набью. Вот сейчас прямо возьму и набью.       И, сжав кулаки, я грозно полез на невозмутимо стоящего в стороне Лотарингского. Однако железная рука Прекрасного тут же подхватила меня и, как щенка, швырнула на место.       - Отбой, Грунин, - сказал он и с грустью покачал головой. – Господи, и когда вы успели так нализаться?.. Прошу прощения, Андрей Николаевич, но нам пора. Извините за дебош.       Лотарингский хотел что-то сказать, но Прекрасный, более не обращая на него внимания, схватил меня за плечо и подтолкнул к двери.       Однако не тут-то было: воинственный дух взыграл во мне не на шутку, и я, развернувшись к почтительно застывшим у дверей официантам, закричал громко и хрипло, то и дело срываясь на дискант:       - Чего уставились, холуи? Идите лижите задницу своему депутату. Он, может быть, через какой-то месяц отправит вас всех к праотцам, камня на камне не оставит ни от Москвы, ни вообще от этой планеты, а вы, как дрессированные пудели, ходите перед ним на задних лапках!..       Легкий толчок куда-то между лопаток – и я, как мяч, вылетел за дверь.       - Извините, - сказал Прекрасный понимающе переглядывающимся официантам и вышел вслед за мной.       То, что было дальше, я помню плохо и как бы урывками.       Помню, мы ехали по Садовому кольцу, и я отчаянно и бесстыдно пытался приставать к Прекрасному, а он, без всяких эмоций, как баул, перекинул меня на заднее сиденье.       Помню, как меня тошнило у обочины, И Прекрасный, сидя в автомобиле, с грустью на меня смотрел, а затем вышел и дал мне свой платок.       Потом мы снова ехали в автомобиле, и я спал, уронив голову на его плечо. Как мы доехали, как выходили из машины, как он отнес меня наверх – это начисто выпало у меня из памяти.       Я проснулся среди ночи в его постели: он спал рядом, как обычно, крепко обвив меня руками, и его сонное дыхание теплым мотыльком порхало у меня по щеке.       Я осторожно поцеловал его в висок.       - Что вы предпочитаете от похмелья – кефир, кофе или пиво? – не открывая глаз, сонно пробормотал он.       - Простите меня, - я виновато шмыгнул носом. – В первый раз в жизни так напился – даже не думал.       - Прощение просите у Лотарингского. Здорово вы вчера на него наехали – он, бедолага, даже растерялся. Видимо, рассчитывал, что, подпоив вас, сможет склонить к чему угодно, а получилось прямо да наоборот.       - Вы сердитесь? – осторожно поинтересовался я.       Он открыл наконец-то глаза.       - А что, разве похоже?..       Я поцеловал его, он ответил. Ну, а потом… потом нам уже было не до сна…       Когда утром Зингарелла отвезла меня в школу, его, как обычно, уже не было дома. Однако перед уроком, раскрыв рюкзак, я обнаружил между книгами ландыш – свежий, душистый, будто только что сорванный. И этот ландыш сказал мне куда больше, чем все существующие на свете слова. Я прижал его к губам – если на свете существует счастье, то это счастье было в моих руках.       …Незаметно прошел май, и наступило лето.       За это время я успел с горем пополам сдать экзамен и перейти в следующий последний класс.       - Ну что? – спросил Прекрасный, когда я после экзамена с сияющим лицом ворвался в комнату.       - Удовлетворительно! – с гордостью объявил я.       Прекрасный чуть приподнял свои изумительные брови.       - Да, Грунин, Ломоносова из вас не выйдет, и золотая медаль вам не грозит. Ну что ж, будем надеяться, что хотя бы воин из вас получится хороший.       А воин из меня и вправду получался очень даже ничего. Виктор гонял меня ежедневно до седьмого пота, иногда к нему присоединялся и монсеньор. В результате уже к концу мая я орудовал мечом и шестом еще лучше, чем вилкой и ложкой, а в рукопашной борьбе я практически не уступал капитану. Кроме того, я очень сильно изменился внешне, я окреп и возмужал физически. Теперь на руках, плечах и груди у меня выступали под майкой литые мускулы, а ударом ноги я запросто мог перешибить дерево. Молоденькие продавщицы из «Макдональдса» вовсю строили мне глазки, и я, иногда прогуливая уроки, не отказывал себе в удовольствии пококетничать с ними.       Прекрасный с явным удовольствием наблюдал за происходящими во мне переменами. Однажды, когда мы купались в реке, я поймал на себе его взгляд. Должно быть, именно так когда-то Пигмолион созерцал когда-то свое творение.       - Вот сейчас вы снова похожи на викинга, Грунин. На белокурого воина викинга, в которого тысячу лет назад имел несчастье влюбиться бог-император этого мира.       Да, теперь я не чувствовал себя рядом с Прекрасным неуклюжим мальчишкой, у меня было тело атлета. Иногда мы боролись с ним у реки на песке: он делал вид, что поддается мне, но в конце каждого боя я неизменно оказывался на лопатках. Я не завидовал и не обижался: нам, людям, далеко до совершенства ангелов, и я удовлетворялся тем, что есть. А было у меня то, чего не было ни у кого из живущих на Земле людей – любовь ангела.       В середине июля мне исполнилось, наконец-то, 17-ть лет.       Я никому ничего не говорил, но Прекрасный и так знал. Утром 17-того июля он разбудил меня долгим поцелуем.       - Поздравляю, - сказал он просто.       А, когда я, как сонный щенок, потянулся к нему, он легонько вытолкнул меня из постели.       - Посмотрите в окно, mon chere – на площадке перед замком.       Я с любопытством высунулся и едва не выпал из окошка от восторга: на дорожке, мерцая серебристыми глазищами фар, стоял новенький «Гольф», белоснежный, словно шапка Казбека.       - Это мне? – я обомлел.       Не разжимая губ, Прекрасный чуть-чуть улыбнулся.       - Нет, Дафне.       И протянул мне ключи.       Я бросился к нему на шею, а затем пулей выскочил во двор.       Машина была великолепна. Я осторожно протянул руку и погладил ее сияющий белизной капот.       - А почему цвет белый? – спросил я неслышно подошедшего сзади монсеньора.       - Потому что ландыши – белые, - тут же невозмутимо ответил он и посмотрел на меня так, что на щеках у меня выступил румянец.       - А как же права? – робко напомнил я. – Да и водить я толком не умею. Пробовал несколько раз и только.       Монсеньор тихонько фыркнул.       - Ну, водить я вас запросто научу, а права… Зачем они вам? Неужели выдумаете, что хотя бы один гаишник в Москве посмеет вас остановить?       Потом мы все собрались за праздничным столом.       Домиан испек огромный торт с 17-тью белыми свечами, а девушки по очереди расцеловали меня в обе щеки.       - Эх, нечего мне тебе подарить, Ландыш, - вздохнула бабушка, смахивая со щеки слезинку. – Ну, да что можно подарить человеку, у которого есть самое главное в этой жизни – любовь и счастье?..       Дафна лизнула меня в нос и завиляла хвостом – она была полностью согласна с бабушкой.