Ангелы Бездны. Восхождение.

      Сломя голову, я бросился в указанном направлении.       Эх, только бы он никуда не свернул!..       Я несся так, что свистело в ушах: редкие прохожие едва успевали отступить, давая мне дорогу – наверное, думали, что я кого-то грохнул и теперь убегаю.       Улица резко поворачивала направо у автострады. Я тоже свернул, но тут же со всего маху рухнул на тротуар, споткнувшись о стоящую на дороге скамейку. С громким матом я несколько раз перекувыркнулся и схватился за ногу – к разорванной рубашке добавились порванные джинсы и ссадина на колене. И какой растакой идиот додумался оставить на дороге скамью?..       Я поднял глаза.       «Ремонт часов» - гласила вывеска на доме. Буквы крупные, синие, слегка кривые. По телу у меня пробежала дрожь. Я потер рукой вмиг сделавшийся влажным лоб. Да ну, что я, в самом деле, как маленький – мало что ли в Москве часовщиков?..       - Пруд пруди, батенька, пруд пруди. Конкуренция на каждом шагу – ну, просто житья никакого!..       Сердце мое подкатило к самому горлу и тут же рухнуло куда- то вниз, в пятки. Возле двери, улыбаясь крепкими молодыми зубами, стоял наш калифорнийский знакомый – точь-в-точь такой, каким я видел его неделю назад. Вот только костюмчик другой, поплоше: мятые вельветовые джинсы и такая же мятая бордовая куртка с пятнами масла на рукаве.       - Это я ходики смазывал, так переоделся, - проследив за моим растерянным взглядом, еще более открыто и доброжелательно улыбнулся старичок. – Вот, купил недавно у бабульки на Рязанском вокзале славные ходики, лет 200-ти им, не меньше, теперь привожу в божеский вид. Взглянуть не желаете?       Я обреченно вздохнул.       - Если я скажу «нет», то это ведь все равно ничего не изменит, правда?       - Правильно думаете, батенька, - кивнул старичок, вытирая руки застиранным, видавшим виды полотенцем. – И почему только этот поп все время повторяет, что вы тупой?.. По мне, так вы весьма и весьма сообразительны. Прошу!       Он распахнул дверь и посторонился.       Мне почему-то ужасно захотелось прочесть «Отче наш», но я не вспомнил ни слова. Я вошел.       Комната была совсем крошечная, метров восемь, не больше, и на первый взгляд не представляла собой ничего сверхъестественного. На стенах, на подоконнике, на столе и даже на крошечном ржавом холодильнике - всюду были часы. Они смотрели на меня, приветливо щуря свои усы-стрелки, и что-то лопотали, то ли предупреждая о чем-то, то ли просто здороваясь. Старые и новые, и совсем древние, антикварные. Часы в виде шкатулок, домиков, животных, зеркал, человечков, цветов и ангелов.       Я раскрыл рот, уставившись прямо на висящие над дверью часы в виде львиной головы с оскаленной пастью на месте циферблата: двенадцать клыков – двенадцать часов. А где-то в бронзовых завитках львиной гривы притаились такие же бронзовые фигурки девочки с зеркальцем и голенького малыша Амура. У Амура в руках был крошечный позолоченный лук, нацеленный прямо в львиную пасть, и часовые стрелки в центре циферблата, должно быть, изображали собой стрелы. Оригинальный сюжет, хоть и немного садистический.       - Любуетесь? – усмехнулся старичок, глядя на меня поверх очков, доброжелательно и открыто, ну прямо, как добрый родственничек, этакий дедушка-эстет, демонстрирующий свою коллекцию лоботрясу-внуку.       - Да вы садитесь, юноша, в ногах правды нет, - он стряхнул со стула какие-то колесики и детали и подвинул его мне.       Я сел, стараясь, чтобы мои дрожащие колени не слишком бросались в глаза.       Старичок снял с допотопной электрической питы старенький оббитый чайник с кривым носом и стал разливать его содержимое в такие же старые, не первой свежести чашки.       - К сожалению, кофе не употребляю, в моем возрасте это вредно. Да и вам не советую – слишком уж вы нервный, ну прямо, как порох. А потому давайте попьем чайку. За чаем и беседуется лучше, и слова находятся легче.       Он подвинул мне чашку с розовой болонкой времен, должно быть еще Советского Союза. Когда-то подобная чашка была у моей бабушки, пока я ее однажды не грохнул.       Отказаться от угощения не было никакой возможности, и я, мысленно попрощавшись с монсеньором, отхлебнул то, что хлебосольный хозяин назвал чаем.       Однако, к моему глубокому удивлению, это действительно был чай. Причем, хороший, вкусный, в меру крепкий, именно такой, как я люблю.       - А вы думали, я вам кураре предлагаю? – ухмыльнулся старичок и, деликатно отставив пальцы, отхлебнул из своей чашки с синим пуделем. – Монсеньор-то вас таким чаем ни за что не напоит – он, сколько я его помню, как пристрастился к кофе, своих привычек не меняет.       - Да, он не из тех, кто изменяет своим привычкам, - рискнул заметить я.       Старичок плутовато хохотнул.       - Это вы мне так напоминаете о том, что он однолюб?.. Ну, да есть в нем такой брачок-с, никуда не денешься. Но ведь и на солнце бывают пятна, правда?.. А вы, юноша, нас весьма и весьма удивили, - добродушно заметил он, подвигая мне коробку с сахаром. – Одно из двух: либо мадам Ванда в кои веки ухитрилась напортачить, стирая вам память, либо вы оказались куда крепче, чем мы предполагали. Вы вспомнили свое прошлое, вспомнили самого себя и теперь благополучно наслаждаетесь тем, что неожиданно, но вполне предсказуемо подарила вам тысячу лет назад судьба – любовью ангела. А он, в свою очередь, считает себя полностью свободным от обязательств, которые накладывают на него печать ангела и корона бога-императора этого мира. Как опрометчиво, молодые люди, ах, как опрометчиво!..       - Но ведь соглашение, - начал было я нерешительно.       - Да, мы составили соглашение, по которому граф Монсегюр, в случае, если к вам вернется память, получает ПРАВО на борьбу за свою свободу и свободу этого мира. Улавливаете разницу юноша?.. Только ПРАВО, а не саму свободу. Кто же просто так освободит бога от его нимба?       Он противно захихикал, звеня ложкой о чашку.       Я поморщился.       - Так, значит, вы нас обманули?       - Ну, почему же обманули, батенька? Просто немного ввели в заблуждение. Монсеньор, не смотря на весь свой напускной скепсис, в душе - максималист и романтик. Нет, он, конечно, ни минуты не сомневался, что в договоре существуют лазейки, о которых он не знает, но, тем не менее, он его заключил. Да у него-то и выхода другого не было. А, может быть, он просто желал проверить силу своих чар и глубину вашего чувства.       - И что же теперь? – чай, моментально сделавшийся горьким, обжег небо.       Старичок добродушно пожал плечами.       - Что теперь? Да ничего. В том-то все и дело, что ничего не изменилось. ОН – НАШ. Порождение бездны, творение бездны, дитя бездны, хочет он того, или нет. Сейчас он слишком молод, слишком горяч и слишком влюблен для того, чтобы понять это, но потом когда-нибудь… Наступит момент, и он признает свои ошибки.       - Через тысячу жизней, в другом мире иной галактики? – усмехнулся я.       Однако моего собеседника нисколько не смутила и не обидела прозвучавшая в моем вопросе ирония.       - Хотя бы и так. Или нам придется заставить его сделать это. Не нужно делать таких больших глаз, юноша. Помните, что он вам сказал однажды?.. Над каждым богом есть свои боги – и так до бесконечности. К тому же он и сам не знает всей данной ему силы, а уж об умении управлять ею, вообще речи не идет.       - А вы, вы знаете его силу? – не удержался я от вопроса.       - И я не знаю, - со спокойствием фарфорового болванчика на часах ответил старичок. – В какой-то степени великий магистр для меня загадка.       - А вы сами-то кто? – понизив голос, нерешительно спросил я.       - Да вы что же, юноша, слепой? – он громко фыркнул и с гордостью покосился на увешанные часами стены. – Часовщик я, батенька, часовых дел мастер. Правда, некоторые называют меня Демиургом, или Папашей Ургом. Впрочем, я не настаиваю, можете называть меня, как угодно.       - Значит, вы и есть тот, кто когда-то создал этот мир? – с ужасом понял я.       Старичок посмотрел на меня сквозь очки – внимательно, чуть прищурившись. Я невольно вздрогнул и похолодел. Если бездна в глазах моего друга манила и обещала сказку, то бездна в глазах сидящего передо мной сейчас человека пугала и отталкивала. В ней было что-то тревожное, жаждущее, влекущее – Вечный Голод, способный поглотить, истребить, сожрать и душу, и плоть, и миры, и планеты.       - Этот мир, - откусывая кусочек сахара, медленно протянул Демиург. – Далеко не лучший эксперимент. Должен признаться, что в случае с ним я напортачил почти так же, как напортачила Ванда, пытаясь стереть вам память. Конечно, можно было бы просто на него плюнуть, что вышло, то вышло…       - Ну, так, плюньте, - я почти умоляюще посмотрел на него. – Что вам какой-то земной мир – один из миллиарда?.. Плюньте на нас, а?..       - В том-то все и дело, что не могу,- вздохнул старичок.       - Но почему?!       Старичок снова вздохнул и задумчиво покосился на солнечный зайчик на одном из белых циферблатов в форме ромашки.       - Это все равно, что создать часы, которые безбожно врут – отстают то на час, то обгоняют вечность и отказаться от них, пускай де идут, как хотят. Мастер обязан исправлять свои ошибки, или же он не достоин называться мастером. Последнюю фразу он бросил резко и жестко, так, что я словно на собственной шкуре почувствовал, как заскрипели и заплакали металлические колесики и шестеренки этого мира. Принципиальность, это, конечно, хорошо, но как же часто принципиальность в руках Творца оборачивается апокалипсисом!..       - Значит, вы хотите нас уничтожить, - упав духом, констатировал я.       Глаза старика блеснули светом космической тьмы.       - Нет, юноша. Я хочу вас усовершенствовать. Это разные вещи.       Я махнул рукой.       - А по мне, так одно и то же. Лишить нас права выбора, лишить нас свободы выбора – то же самое, что лишить нас жизни вообще.       Старичок посмотрел на меня почти ласково.       - Когда это вы успели нахвататься у великого магистра его максимализма? Впрочем, для этого нужно не больше времени, чем стать любовниками.       Я вспыхнул до ушей, а часовщик, не отводя от меня глаз, продолжил:       - Многие из наших называют монсеньора предателем и настаивают на том, чтобы его ликвидировать. Не в смысле физического уничтожения, не пугайтесь, юноша, ангелы, к сожалению, бессмертны, а просто убрать его из этого мира. Убрать совсем и наказать несколькими тысячами лет забвения. Я, быть может, так бы и поступил, но… Слишком много сил вложено в его создание: Абсолютная Красота – не обычные ходики, ее так просто не смастеришь за денек-другой. Тут нужно вдохновение и, не боюсь этого слова, виртуозность мастера. Он, как зеркало отражает все, что есть прекрасного, желанного, влекущего и соблазнительного в этом мире, да и других, далеких от вашего мирах. Каждый, кто смотрит на него, видит и находит в нем что-то свое, единственно важное, что вызывает чувство одновременно сродни священному трепету и желанию испить из этого источника Вселенского Соблазна, вкусить, насладиться его красотой. Ему ведь и делать ничего особенного не пришлось бы. В определенный момент он должен просто открыться, явить себя людям, и люди, ослепленные, плененные, покоренные, вмиг прекратятся в покорную, на все согласную, безропотную массу, послушный пластилин, глину в его руках, из которой можно вылепить все, что угодно – от инфузории до существ высшего порядка, по образу и подобию своих Создателей.       - А что, одного раза не достаточно? - отставляя пустую чашку, дерзко поинтересовался я. – Если вы ошиблись в прошлый раз, где гарантия, что все пройдет без сучка и задоринки в этот?       Старичок вновь обнажил в улыбке свои идеальные зубы.       - А нет никакой гарантии, юноша. Гончар порой раз десять превращает глину в горшок, а горшок в глину – туда и обратно, пока не достигнет желаемого. А здесь ведь процесс намного сложнее.       - Ну, знаете ли, - обиделся я, - мы вам не горшки.       - Конечно, нет, - невозмутимо подхватил тот. – Вы – хуже. С горшками было бы куда меньше проблем.       И, довольный своей остротой, он снова захихикал.       - Ну, а от меня что требуется? – нахмурился я. – Ведь не чай же вы меня сюда пить пригласили?..       Старичок снова запустил в меня этот свой странный взгляд, от которого умирала душа и тряслись поджилки.       - Скажем так: не только пить чай. Ответьте, юноша: хотите ли вы всю свою жизнь до последнего вздоха провести рядом с монсеньором, ровно, как и следующую, и все жизни, которые за ними последуют? Провести рядом с мистером Вселенское Совершенство, наслаждаясь его любовью и красотой?       - Ну, разумеется, - осторожно косясь на собеседника, ответил я. – А кто бы не хотел?       - В таком случае, вы должны позаботиться о том, что бы ваше будущее было именно таким, как я его нарисовал.       - Это как же? – чувствуя подвох, спросил я.       Мой собеседник наклонился ко мне, от него остро пахло каким-то порошком, вроде нафталина, которым когда-то бабушка пересыпала одежду от моли.       - Вы должны помочь Прекрасному – вы должны убедить его принять верное решение, так, чтобы он понял, что в его же интересах отказаться от своих глупых мальчишеских фантазий и принять сторону тех, кто дал ему полномочия распоряжаться судьбами этого мира. Абсурд, конечно, с нашей стороны просить помощи у человека, но, что делать, если этот человек – единственный, кто имеет неоспоримое влияние на нашего прекрасного друга!..       Я крепко стиснул зубы. Вот, значит, чего они от меня хотят. Представляю, как больно будет Прекрасному, когда он узнает, что тот, кому он отдал свою кровь на руинах древнего храма, стал Иудой!       - А, если я откажусь? – чувствуя себя мухой, угодившей лапками в липкую ленту, спросил я.       Старичок посмотрел на меня с чем-то похожим на сожаление, как на глупую собаку, которой предлагают лакомую косточку, а она воротит морду, поскольку хозяин не приучил ее брать подачку от посторонних.       - В таком случае, молодой человек, я не могу поручиться за то, что конец у вашей love story будет хороший. Скорее всего, повторится сюжет тысячелетней давности, плюс минус некоторые подробности. И будет повторяться снова и снова, до тех пор, пока монсеньор не передумает и не сделает то, для чего он был создан.       - Ну, а если он вдруг победит? – дерзко сверкнув глазами, спросил я.       По губам старика пробежала улыбка – невинная и одновременно зловещая.       - Вы хотите сказать, если мы откажемся от борьбы и уступим этот мир его романтическим преобразованиям? Что ж, может быть и такое – в этом мире никто не от чего не застрахован. Однако не в наших интересах идти на уступки. Знаете такую закономерность: тот, кто уступил хотя бы раз, рискует уступать и в дальнейшем. А уступчивость – не самое выдающееся качество для Всемогущих.       - А предательство – не самая лучшая черта для того, кто влюблен, - в тон собеседнику резко парировал я, сам поражаясь своей смелости.       Старичок скользнул по мне взглядом, от которого мне захотелось превратиться в страуса.       - Иными словами, вы отказываетесь от нашего предложения? Замечательно. Только не нужно мне вешать лапшу на уши о том, что вам дорога независимость человечества и право его свободного выбора. Время героев-комсомольцев давно прошло. Вы просто до дрожи в пятках боитесь потерять любовь и доверие монсеньора.       - А хотя бы и так, что в этом плохого? – еще более смутившись, пробормотал я.       - О, нет, конечно же, ничего! – улыбка часовщика сделалась сладкой, как патока. – Только я ума не приложу, что скажет ваш возлюбленный, когда узнает, что вещь, которую он вам доверил, исчезла в неизвестном направлении. Вернее, очень даже в известном – оказалась в руках его врагов. Я говорю, как вы понимаете, о перстне.       - Но у меня его отняли! – возмутился я.       - И очень легко отняли, - тут же с готовностью подхватил мой собеседник. – Как вы считаете, юноша, заслуживает ли доверия возлюбленный, у которого магический артефакт небывалой силы, являющийся к тому же еще и залогом любви, так же легко отнять, как у первоклассника чупа-чупс?.. Честно признаться, на месте великого магистра я был бы весьма разочарован.       Я зажмурился и опустил глаза.       Демиург сейчас безжалостно ткнул меня носом в мои же какашки. Я действительно почти беспрепятственно позволил этому негодяю Дрие отнять у меня перстень. И дело здесь вовсе не в том, что он оказался сильнее – просто я растерялся и спасовал. Как девчонка!..       - А, если я соглашусь помогать вам? – осторожно полюбопытствовал я.       Демиург хмыкнул и раскрыл ладонь перед самым моим носом.       В глаза мне ударил рубиновый свет – перстень сиял и переливался на морщинистой ладони старика, словно звезда на обожженной земле.       - В таком случае, я отдам вам перстень прямо сейчас, и монсеньор ничего не узнает. А в дальнейшем, кто знает, быть может, он еще и скажет вам «спасибо» за то, что вы уберегли его от опасных и неверных шагов.       Соблазн был велик, но… В том-то все и дело, что «но». Я, конечно, умом не блистаю и по природе слегка туповат, но у меня есть интуиция, и не просто интуиция, а интуиция влюбленного. И вот сейчас эта самая интуиция подсказывала мне бежать немедленно и без оглядки от доброго папаши Урга и его сомнительного предложения.       Стараясь не поддаться соблазну, я заложил руки за спину и сказал без вызова, кося под добродушного дурочка-тинейджера:       - Большое спасибо за чай, господин Ург, но мне пора домой. А то, боюсь, если меня хватятся, будут проблемы. И не только у меня.       Демиург медленно убрал перстень: в его глазах цвета Вечного Голода и Холодной Бездны вспыхнуло что-то, очень похожее на обычный человеческий взгляд.       - Ты – славный мальчуган, Грунин. Упрямый, как молодой осел, нахальный, как внедорожник фээсбэшника, горячий, как задница негритянки. В тебе что-то есть. Этакая заноза, которую так просто не вытащишь. В какой-то степени Прекрасного можно понять: любовь с тобой, как пицца с большим количеством перца – и смех, и слезы, и постоянная жажда. Я дам вам время хорошенько все обдумать. И, если вы вдруг решите изменить свою судьбу и судьбу монсеньора, придите на это самое место и скажите всего два слова «Решение принято». А сейчас идите, иначе ваш chere ami обвинит меня в похищении несовершеннолетнего.       Он тихонько и неожиданно щелкнул пальцами перед самым моим носом, и я оказался снова на улице лежащим на тротуаре, а рядом бранилась продавщица горячих пирожков, чью скамейку я опрокинул.       Я поднял глаза вверх: надпись над наглухо заколоченными дверями «Ремонт часов» пожелтела и потускнела от времени, несколько букв просто отвалились и повисли на проволоке.       - Скажите, пожалуйста, - не обращая внимания на пронзительный визг торговки, обратился я к ней. – А где хозяин этой мастерской?       От удивления женщина перестала кричать и посмотрела на меня, как на пациента психиатрической клиники.       - Я уже два года торгую на этом месте, но ни разу здесь никого не видела, - сказала она. – Это помещение заброшено, сюда никто не приходит.       «Опять эти их штучки-дрючки с искажением пространства и прочая чертовщина», - подумал я и, постаравшись прикрыть дыру на порванных джинсах и еще более порванной рубашке, потопал к школе, где меня должна была поджидать после уроков Зингарелла.       Настроение было паршивое: я не знал, что я скажу монсеньору, как объясню ему пропажу перстня. Врать ему я не смогу, да и в любом случае он все равно узнает правду. Придется ему рассказать о том, что человек, которому он отдал свое сердце, оказался ничтожным сопляком, слабаком, мальчишкой. И я нисколько не удивлюсь, если он после этого раз и навсегда запретит мне входить к нему в спальню. А то и вообще – вышвырнет из замка к чертовой бабушке!..       - Ты что это, с янычарами воевал? – усмехнулась Зингарелла, подруливая к воротам школы на своем «Харлее».       - Почти что, - мрачно буркнул я, забираясь позади нее на сиденье.       Она подала мне шлем и внимательно заглянула в глаза.       - Что, все вот так вот серьезно?..       - Куда уж серьезнее. Монсеньор меня просто убьет.       Она больше ничего не спрашивала: быть может, прочитала мои мысли, а, может быть, просто меня пожалела. Мотоцикл рванул с места, и через полчаса мы были уже в замке.       - Монсеньор на речке, - сказал Волгин, упражняющийся с шестами на площадке пред замком в компании трех молодых людей из «Экскалибура». – Присоединяйся к нам, Влад.       И тут же, обратив внимание на мой потрепанный вид, он уперся в землю шестом и озадаченно добавил:       - Да ты никак попал в переделку. Вон и на шее царапины.       Я обреченно махнул рукой и, не переодеваясь и даже не вспомнив о том, что с утра ничего не ел, пошел искать монсеньора.       Великий магистр сидел на самой нижней ступеньке белой мраморной лестницы, опустив ноги в воду. Я подошел и сел рядом с ним. Мне до умопомрачения хотелось сейчас зарыться лицом в его пахнущие рекой и сиренью волосы, но я не решался к нему прикоснуться.       - Как я понимаю, перстень – тю-тю? – не поворачиваясь ко мне, негромко спросил монсеньор; голос его звучал спокойно и даже равнодушно, как будто он спрашивал о потерянном лотерейном билете.       Я виновато засопел.       - Я знаю, мне нет прощения. Дрие взял меня врасплох, да и физически он сильнее.       - О да! – усмехнулся Прекрасный. – Отец Стефан, славный воин Святое Копье. Видели бы вы его в бою тысячу лет назад: он рубил мавров, как кухарка котлеты. Но меня более сейчас интересует не Дрие, а тот, другой. Папаша Ург склонял вас к сотрудничеству? Вот неугомонный старик.       - Вы уже знаете? – удивился я.       Прекрасный слегка наклонился и, зачерпнув в ладонь воду, брызнул себе на лицо.       - Я папашу Урга чувствую за версту. Он считает вас, Грунин, слабым звеном и, можно было догадаться о том, что он будет вас провоцировать. Он уговаривал вас повлиять на меня, чтобы я сложил оружие, так? Обещал взамен райскую жизнь без слез и забот, в любви и согласии?       - И обещал, и угрожал, - я невольно содрогнулся, вспоминая Вселенскую Пустоту и Вечный Голод в глазах Демиурга. – Даже обещал вернуть перстень.       - Вы правильно сделали, что не поддались на его провокацию, - сказал монсеньор, снова плеснув на себя водой.       Брызги, отскочив от его волос, попали и на меня – они, словно жемчужины, скользнули по лицу. Не удержавшись, я поймал одну из них губами.       - А что же теперь будет с перстнем?       - С перстнем? – мрачно усмехнулся Прекрасный. – Ничего не будет. Обходился же я без него все это время, обойдусь и теперь. Часовщик это знает. Он мечтает о том, чтобы меня сломать. А сломать меня вашими руками для него все равно, что для вас полакомиться пирожным. Часовщик, как и всякий творец, безжалостен и коварен. Не верьте его обещаниям, Грунин.       Он повернулся и взглянул наконец-то на меня – без гнева и без грусти, просто, как на друга, который нуждается в его совете.       - В случае с перстнем я сам виноват – отдал реликвию в руки неподготовленному воину. Ну, да ничего – с сегодняшнего дня вами займется Виктор, он из вас всю душу вынет, но сделает так, что никакой Дрие вам более не будет страшен. Да и я сам приложу руку к вашему воспитанию.       - Так значит, вы не сердитесь? – с робкой надеждой поинтересовался я.       Прекрасный пожал плечами и вздохнул.       - Сержусь я или нет – этим уже ничего не поправишь. Пойдемте обедать.       После обеда капитан Волгин вручил мне шест и выгнал на площадку перед замком. Экзекуция продолжалась почти три часа с короткими перерывами на то, чтобы дать мне отдышаться.       Прекрасный наблюдал за всем этим с балкона, а бабушка, сидя в кресле на террасе, то и дело с азартом покрикивала:       - Так его, так его, Ландыш!.. Покажи этому верзиле, что ты тоже не пальцем деланный!..       Уж не знаю, что я и как показывал, однако к концу третьего часа у меня словно бы открылось второе дыхание, и я стал бросаться на Виктора с таким неистовством и с такой силой отбивал его удары, что даже заставил его пару раз отступить. Скорее всего, азарта и силы добавляло мне сознание того, что Прекрасный за мной наблюдает. А, когда я, ловко перекувыркнувшись через голову, ушел от удара, на губах монсеньора даже мелькнула улыбка. Правда, засмотревшись на эту самую улыбку, я не заметил следующего удара, и через мгновение капитан выбил у меня шест, да так, что я потерял равновесие и грохнулся на землю.       - Ну, ты, парень, поймал ворону, - подавая мне руку, добродушно осклабился Виктор. – А, в общем-то, неплохо. Как вы находите, монсеньор?       Прекрасный покривил губы.       - С такими ухватками, Грунин, вы напугаете разве что тенейджеров на большой перемене. Ну, в крайнем случае, молодчиков Ермака. А потому завтра продолжим.       Когда стемнело, мы всей компанией вышли в сад.       Прекрасный играл на гитаре, струны пели под его пальцами так, что умолкли соловьи и замерла ночь, широко распахнув в восторге свои глаза-звезды между ресницами цветущих вишен.       Бабушка всхлипывала, уткнувшись в мое плечо. Мадлен и Зингарелла, опустив глаза, прятали в темноте густой фруктовый румянец. А я смотрел на пальцы Прекрасного, трогающие дрожащие нервы гитары и думал: а не по этим ли пальцам тоскует господин Часовщик, прикрываясь словами о чести мастера и чувстве долга?.. Впрочем, этот Вечный, Холодный, Первозданный Голод не способна, наверное, утолить даже Абсолютная Красота.       Монсеньор положил гитару, пожелал всем спокойной ночи и, не глядя на меня, отправился к себе в комнату.       - Вы что, поссорились? – тоном прокурора тут же спросила бабушка.       - Это не ссора, - грустно вздохнул я. – Он пытается простить мне то, что я не смог ему дать, и пока что это у него не совсем получается.       Все разбрелись по своим комнатам. Зингарелла укатила куда-то на мотоцикле, а Виктор отправился на ночную рыбалку – звал и меня, но я отказался.       «Посижу немного в саду и пойду спать», - решил я; то, что в эту ночь мне придется спать одному, не представляло для меня никакого сомнения.       Ночь была сладкой, теплой, волнующей.       Я слушал соловьев и смотрел на звезды. Окно монсеньора было открытым и темным – казалось, оно черным пятном покачивается на белой стене, словно тень от бегущего облака.       - Сколько звезд насчитали, Грунин? – упал откуда-то сверху голос монсеньора. – Вы что же собираетесь спать в саду?       Я растерянно поднял голову. В черном окне отчетливо светился белый огонек его рубашки.       - Да вот, сижу, дышу воздухом. Думаю, какой я идиот.       Сверху отчетливо покатился его звенящий жемчужинами смех.       - Ну, для этого вам и целой ночи будет мало. Поднимайтесь ко мне, в саду сыро – схватите насморк.       Не веря своим ушам, я подскочил на ноги.       - Вы уверены, что хотите этого?       - Черт возьми, Грунин!..       В мгновение ока я взлетел по стене и уже через минуту нашел губами его губы.       - Перстень, конечно очень важен, mon chere, - шептал великий магистр, ласково касаясь в темноте клейма на моей груди, - однако он не важнее нашей любви. Я хочу любить вас, и я буду вас любить, потеряй вы хоть солнце, как пятак, и луну, как карамельку.       …Еще было совсем темно, когда Прекрасный безжалостно вытолкал меня из постели на площадку перед замком, где с невозмутимостью Понтия Пилата поджидал меня Виктор Волгин. Разнеженный любовью, я вяло отмахивался от ударов шеста, в результате чего через пару мгновений оказался ничком на траве – конец шеста капитана упирался мне в затылок.       - Еще раз, - качая головой, сказал Волгин.       Монсеньор, стоя на ступеньках, мрачно кивнул.       Мы повторили нашу схватку – с тем же результатом. Я рухнул к ногам Волгина, как бревно.       - Соберитесь, Грунин, - крепко сжав на груди руки, сказал Прекрасный. – Или вы деретесь в полную силу, как полагается, либо следующую ночь вы проведете в саду.       Я метнул быстрый взгляд на монсеньора – он не шутил. Я вскочил на ноги и, сжимая в руке шест, с яростью молодого пса накинулся на Волгина. Несколько быстрых и стремительных, словно прыжок ягуара, ударов, и я приставил шест к груди Волгина.       - Ничего себе! – капитан откровенно опешил. – С тобой не соскучишься, парень: то дохлая черепаха, а то просто смерч какой-то!..       Я поднял глаза на Прекрасного. Тот едва заметно улыбнулся, и я вздохнул с облегчением: он доволен, а значит… Значит ночью меня ожидает награда. Эх, попадись мне сейчас этот проходимец Дрие!..