Oceanized

      На Корабле между нами не было разницы. Языковые и культурные барьеры стирались – мы говорили друг с другом на английском, те, кто не слишком хорошо владел им, выучили его за первые несколько недель.       На Корабле у нас не было имен. Мы были лишены роскоши под названием „прошлое“, мы были безымянны, и наша память была сродни девственно чистому листу бумаги.       До того, как попасть на Корабль, каждый из нас мог быть кем угодно. Банкиром, ежедневно ровно в половину восьмого спешившим на работу. Сумасшедшим миллиардером, в состоянии алкогольного опьянения вечерами избивавшим свою жену. Нищим студентом, не способным заплатить по счетам, скучающим кассиром на окошке „Мак Драйв“, известным политическим деятелем, гениальным музыкантом или же никому не нужным наркоманом, загибавшимся в подворотне и истекавшим слюной при мыслях о новой дозе.       Мы тайком следили друг за другом. Оценивали. Кем был парень, часто с тоской наблюдавший за тем, как нос корабля рассекал пенящиеся волны? Кем был надоедливый тип, каждый вечер взывавший ко всем ему известным богам перед сном? Кем был сидящий рядом в столовой, кем был мужчина с койки напротив, кем был очередной излишне болтливый партнер по смене? Кем был он? Кем был я?       После первой недели на Корабле у нас начали сдавать нервы, и чтобы окончательно не сойти с ума, мы стали придумывать себе имена. Нам надоело быть во-о-он тем очкариком-доходягой. Или вот этим постоянно разговаривающим во сне афроамериканцем. Ненормальным азиатом с другого края спальной каюты. Татуированным ублюдком напротив, от которого следовало держаться подальше. Парнем с соседней койки. Парнем с вчерашней смены, парнем с позавчерашней смены. Психом, выкинувшимся вчера за борт. Психом, собиравшимся выброситься за борт сегодня.       Я был Джеем – так уж вышло. В самом начале второй недели моего пребывания на Корабле кто-то сказал мне в столовой: „Эй, Джей, подвинь-ка свою чертову тощую задницу – эта скамейка не для одного тебя, детка“, – и с тех пор это имя прилипло ко мне.       Новое имя было чем-то вроде новой жизни. Имена давали нам надежду. Я был Джеем, а парень с соседней койки был Дереком.       У Дерека было много плюсов: он не храпел, не кричал и не плакал во сне, он был на полголовы выше меня, крупнее и в несколько раз сильнее, и его серые глаза на округлом, немного одутловатом лице всегда излучали какие-то только ему свойственные спокойствие и гармонию. Я был рад, что у парня с соседней койки было имя, и я был рад тому, что наши койки стояли рядом.       На Корабле нас не пугала изнуряющая, вытаскивающая из тебя все силы работа. Нас не пугало ставшее повседневностью липкое, вязкое ощущение тошноты в животе – последствие хронической морской болезни. Нас не пугали наши собственные тела, начавшие меняться уже после первой недели. Нас не пугали наши впалые щеки, отчетливо вырисовывающиеся на лице скулы, ребра, выступающие из-под нашей кожи, и огрубевшая от хождения босиком по шершавым доскам бесконечных палуб кожа наших ступней. Все это не пугало нас – больше всего на свете мы боялись неизвестности, ожидавшей нас, когда нос Корабля плавно ткнется в твердую сушу незнакомого континента.       Собирались ли они использовать нас как рабов? Или они хотели продать нас на органы? Проводить над нами опыты? Были ли мы бесплатной рабочей силой или же просто куском биомассы? Или и тем и другим?       И собирались ли они сказать нам, черт подери, кем все-таки мы когда-то были?! Где мы очутились? В чем был смысл нашего монотонного, вытягивающего из нас последние остатки надежды существования?       Они молчали.       Мы мыли для них палубы – надраивали день за днем гниющие, всегда мокрые от морской воды доски. Под палящим солнцем. Под пронизывающим ветром. Под хлещущим сверху дождем. Мы убирали их каюты, мы работали в моторном отсеке, мы работали на кухне – мы делали все, что они говорили. Мы были паиньками, мы молчали, когда хотелось кричать от боли, и говорили, когда нам не хотелось даже открывать рта, не то что издавать какие-то звуки.       Неизвестность пугала настолько, что нас мучали ночные кошмары. Каждый мой сон заканчивался моей собственной смертью.       Однажды ночью я проснулся, купаясь в холодном поту. Снаружи нещадно штормило – Корабль шатало из стороны в сторону, и мокрые простыни прилипли к лицу, а сжавшийся желудок – к стенке моего живота. Невольно повернувшись в сторону Дерека, я судорожно стиснул широкое запястье его руки, свисавшей с койки, своей липкой от пота ладонью.       – Джей?!       Проснувшийся Дерек смотрел на меня круглыми блестевшими в темноте глазами, а я, все еще находясь во полусне, прохрипел, захлебываясь своим собственным ужасом:       – Я умер!! Я был мертв!! Клянусь тебе, я был мертвее всех мертвых и лежал на дне какого-то гребаного бездонного океана. Вода была такой темной. Такой ледяной. Я не мог дышать…       Ладонь Дерека была большой и мягкой, и она охватила мое собственное костлявое запястье:       – Это был сон, Джей…       – Но…       – Ты жив. Ты можешь дышать. Ты жив, Джей.       С тех пор я просыпался каждую ночь.

***

      На Корабле мы не знали их лиц. Так уж было заведено.       Их лица были спрятаны под масками – массивными тяжелыми масками из стали. Масками из керамики. Из тонкого стекла. Из глины. Масками театра „Но“. Масками греческого театра. Масками, выражавшими только одну эмоцию.       Один из них всегда „плакал“. Рот его маски был разинут в крике отчаянья, а глаза распахнуты от невыносимой боли. На лице другого всегда было умиротворение. Глаза его маски были зажмурены, а уголки губ растянуты в довольной улыбке. Один из них смеялся. Другой стонал от ужаса. Третий был разочарован. Их маской мог быть испуг. Их маской могло быть счастье. Их масками могли быть боль или наслаждение.       А иногда, довольно редко, их маска могла не отражать абсолютно ничего, ни единой эмоции. Иногда их маской могла быть нейтральность, иногда – скука.       На Корабле мы были уверены, что у них нет лиц. Но Дерек постоянно заверял меня в обратном. Если бы у них действительно не было лиц, тогда зачем им нужно было их скрывать?       На Корабле я доверял Дереку. И иногда, втайне наблюдая за ним, я размышлял о том, кем он был раньше. Был ли он моим другом? Или он был парнем из „Старбакса“ рядом с моей квартирой, каждое утро протягивавшим мне горячий капучино и с улыбкой желавшим мне хорошего дня? Был ли он моим соседом, по выходным заваливавшимся ко мне с ящиком холодного пива? Моим шефом, дающим мне полезные советы? Моим коллегой, моим однокурсником или даже моим родственником? Был ли он моим двоюродным или родным братом?       Однажды Дерек заявил, что он уверен: до того, как попасть на Корабль, он был биофермером на Филиппинских островах. Разогнувшись и отложив мокрую тряпку, которой я до этого с остервенением тер деревянный пол, я с удивлением посмотрел на него:       – Да никогда. Если уж ты и был фермером, то максимум где-нибудь у черта на куличках в Миннесоте.       – Почему в Миннесоте?       – У тебя идиотский диалект.       Мы продолжили драить палубу. На Корабле никто не следил за нашей работой, но идти против правил было опасно. Они могли быть где угодно.       Я раздумывал о словах Дерека, когда тонкая деревянная щепка, занозой вошедшая в кожу моей ладони, заставила меня вздрогнуть и снова отвлечься от работы. Я не удержался.       – Оки-доки, мистер Всезнайка. Если ты был фермером на гребаных Филиппинах, то кем был я? Чем я занимался?       Дерек на мгновение задумался, и прямо между его толстыми пшеничного цвета бровями залегла крупная морщина.       – Ты, Джей… ты был биржевым маклером.       – То есть я был брокером?!       – У тебя лицо точь-в-точь как у биржевого маклера. С Уолл-стрит.       Я устало фыркнул.       – Это практически так же вероятно, как если бы я был Куртом Кобейном.       – А может, ты им и был, – с философской неторопливостью отозвался Дерек. Он поднялся с колен и разогнул спину – ветер трепал его отросшие за несколько недель пребывания на Корабле волосы. Цвет волос Дерека был идентичен пшеничному цвету его бровей и ресниц. Гармония, думал я, глядя на него. Дзен.       – Если бы я был Куртом Кобейном, я бы уж точно не забыл об этом.       Дерек примиряюще пожал плечами, и между нами снова воцарилось молчание. На Корабле мы не придавали большого значения словам, но разговоры с Дереком в последнее время западали мне в душу. Это произошло незаметно, я не мог вспомнить, когда именно это случилось и что послужило этому причиной, но с какого-то момента я стал считать парня с соседней койки своим другом.       – Не бери в голову, Джей. Это не стоит того.       Вздрогнув, я поднял глаза на Дерека – тот стоял уже около лестницы, ведущей на другую палубу, с ведром, полным грязной, бурой воды:       – Здесь мы закончили. Поторопись, иначе обед провороним.       Пропустить прием пищи на Корабле было равносильно самоубийству. Нам нужны были силы – силы подняться с кровати следующим утром. Силы заставить двигаться свое изнуренное, истощенное работой тело. Силы безропотно выполнять все их указания.       В тот день на обед была пересоленная жидкая похлебка с кусочками тухлых овощей, но, пережевывая ее, я думал о словах Дерека, и похлебка казалась мне изысканным рыбным супом из пятизвездочного ресторана на Уолл-стрит. В тот день остаток времени я провел в моторном отсеке, и когда я, возвращаясь обратно, снова поднялся на палубу, солнце, уже скатившееся к горизонту, налилось красным. Когда я наконец вернулся в нашу спальную каюту, койка рядом со мной была пустой. Она пустовала и на следующее утро, и на следующий вечер.       В тот день Дерек исчез бесследно.