Oceanized

      На Корабле было много вещей, делавших нашу жизнь невыносимой. Запах, исходивший от наших собственных тел и становившийся заметней с каждым чертовым днем. Морская болезнь. Бессонница, мучившая каждую ночь кого-нибудь другого из нас и на следующий день заставлявшая нас упасть на палубу без сил подняться снова. Лихорадка, унесшая с собой несколько жизней. Пищевые расстройства, настигавшие нас каждый раз после приема пищи – наши желудки уже давно забыли о том, что такое правильное питание.       Через несколько дней после исчезновения Дерека кожа на моих руках выработала стойкую непереносимость к морской воде – каждый раз, когда морская соль попадала в поры, мои руки начинали нестерпимо чесаться. Возникнув в районе кистей, раздражение всего за пару дней поднялось выше – почти до самых локтей.       Сухая трескающаяся красная кожа лопалась под моими ногтями. Я раздирал свои собственные руки до крови – долго так продолжаться не могло, если бы до других дошло, что со мной происходило, они бы сочли меня заразным и просто бы сбросили за борт в какую-нибудь особенно безлунную ночь.       Я не знал, кого попросить о помощи. После того, как исчез Дерек, я будто бы потерял и без того зыбкую почву под ногами. В одну из ночей, когда зуд был нестерпимым, я встал с койки и, покинув нашу спальную каюту, прокрался наверх – туда, где в роскошных дорогих каютах спали они.       Я показал им свои руки, кажется, я плакал – даже не знаю, в любом случае мое лицо было мокрым и соленым. Один из них дал мне маленький тюбик без этикетки, до краев наполненный едкой вонючей мазью. Он дал мне и рубашку с длинными рукавами взамен моей уже протертой во многих местах футболки, в которой каждый мог видеть мои воспаленные руки. Кажется, я благодарил его на коленях, захлебываясь слезами – он только молча кивнул и жестом указал мне на дверь. Маской на его лице было сострадание.       Несмотря на то, что мазь помогала, кожное раздражение не прошло до конца, и мне не оставалась ничего, кроме как смириться с этим. Работая, я никогда не закатывал рукавов рубашки.       На Корабле между нами не было разницы, но мы не были равны. Когда барьеры стерлись окончательно, мы стали строить новые и не могли остановиться.       Некоторые из нас были сильнее. Некоторые из нас были изворотливей. Хитрее – некоторые из нас могли приспособиться к любым условиям. Некоторые из нас любили управлять другими, некоторые из нас любили издеваться над другими.       За одним из завтраков, когда морская болезнь донимала меня особенно сильно и я сидел, бездумно пялясь на тарелку с куском черствого черного хлеба и тоненькой шайбой заплесневевшего сыра, я заметил, что Милки, огромный, на голову выше меня мексиканец угрожающего вида, донимает худого как щепку и бледного как тень светловолосого паренька. Тот казался перед Милки таким беспомощным и запуганным – как маленький бездомный котенок перед цепной собакой.       На Корабле некоторые из нас были сильнее других и не упускали возможности издеваться над слабыми. Открытое насилие по отношению друг к другу было строго запрещено, но на то мы и были людьми – мы находили способы поизощренее, чем простое физическое насилие.       Я никогда не вступал в ссоры, склоки и передряги между другими, и никто никогда не пытался спровоцировать меня – Дерек, будто мой бодигард, появлялся за моей спиной каждый раз, когда ситуация грозила перейти в критическую. Дерек пропал бесследно около десяти дней назад, но его раннее присутствие словно остатки какой-то магической защитной ауры обволакивало меня, не позволяя таким типам, как Милки и его шайка, задирать меня.       Этим утром морская болезнь и зудящие запястья мучили меня особенно сильно, и настроение было куда паршивей обычной паршивости. Субтильный паренек напротив Милки и его приспешников оставался, похоже, совсем без завтрака. Правда, его руки, тонкие как спички, и темные круги под глазами говорили мне о том, что это не было чем-то из ряда вон выходящим, а скорее повседневной рутиной.       Вся эта ситуация встала мне поперек горла.       Милки развлекался настолько, насколько только мог развлекаться человек без прошлого с выдуманным именем на борту Корабля, плывущего в никуда – он громко гоготал, рьяно переглядываясь со своими дружками. Я больше не мог на это смотреть, и я тихо позвал жертву Милки:       – Эй.       Едва удерживавший равновесие даже в сидячем положении парень обернулся ко мне, и в его неожиданно больших красивых серо-зеленых глазах с кошачьим разрезом мелькнуло изумление.       – Эй, – повторил я и указал на свою собственную тарелку, – хочешь половину?       Доходяжный паренек конвульсивно сглотнул. Я вздохнул:       – Ладно, можешь забирать все. Мне от морской тошниловки ничего в горло не лезет.       Жертва издевательств Милки все еще смотрела на меня, не мигая и не решаясь ни на что, когда голос проклятого мексиканца раздался над нами, заставив даже меня вздрогнуть:       – Эй, Джей-Джей, мне показалось… или ты правда, твою мать, вмешиваешься в мои дела?       Поросячьи суженные глаза мексиканца смотрели прямо мне в лицо. Я спокойно выдержал его взгляд.       – Иди на хер, Милки. Серьезно, какие такие твои гребаные дела? Ты забрал у этого парня завтрак, я отдал ему свой. Мировой баланс восстановлен. Какие-то еще проблемы?       Несмотря на то, что я сейчас определенно нарывался на огромные неприятности, я не боялся – бояться на Корабле было последнее дело. Те из нас, кто боялся, выбросились за борт еще в первые две недели.       Милки прямо-таки сверлил меня взглядом. Все остальные за нашим столом просто ждали – на Корабле склоки и ненормальная грызня друг с другом, по всей видимости, очень скоро должны были подняться в чарте наших главных развлечений на первое место.       Барьеры между нами стерлись окончательно – оставались только мы и голый безграничный океан. И это сводило нас с ума. Мы придумали себе имена, но не могли придумать себе прошлое. У нас было только настоящее. Будущее тонуло в неизвестности.       Позже, уже встав из-за стола и проходя мимо меня, Милки сказал мне тихим угрожающим голосом:       – Твое время еще придет, Джей-Джей. Вот увидишь. Ты тоже уже слышишь это, правда? Тик-так. Тик-так. Тик, мать твою, так, Джей-Джей…       Лучшим решением для меня было промолчать. Милки, не слишком удовлетворенный моим ответом, повернулся к пареньку-доходяге, и тот в очередной раз сжался всем телом – я апатично удивился про себя тому, что он вообще все еще был на борту, а не за бортом.       – А ты, Санни-бой… даже и не надейся, что твой новый знакомый, добрый самаритянин, спасет тебя. Поэтому просто представь, что тебе сегодня повезло. Очень повезло.       Раздраженно сплюнув, Милки отвернулся и направился к выходу из столовой. Некоторые все еще остававшиеся за столами с интересом и сожалением смотрели на нас. Я только покачал головой – и внезапно перед моими глазами, будто слайд на белой стене, возникло лицо Дерека.       Не бери в голову, Джей.       Некоторые из нас были сильней других, и если Милки говорил, что мое время еще придет, он действительно имел это в виду. Некоторые из нас были сильней других, а некоторые из нас были изворотливей. Если я и правда был биржевым маклером с Уолл-стрит, я был хитрее Милки и его шайки – и ничего плохого не могло со мной случиться. Если же я был Куртом Кобейном, было самое время для меня готовить мое ружье.

***

      На Корабле было много вещей, к которым можно было привыкнуть. Тошнота. Запах собственного пота. Ощущение шершавых досок под нашими ступнями. Вечно пересоленная еда. Собственное ненастоящее имя и память, похожая на пустую пластиковую бутылку из-под газировки. Изнуряющая работа – день за днем. Палящее солнце. Я привык ко всему, но я никак не мог привыкнуть к исчезновению Дерека.       Его койка теперь всегда пустовала, и по ночам, когда я просыпался от очередного кошмара, когда я задыхался, потому что в моем сне я лежал на темном дне бездонного океана и мне на грудь давили непомерно тяжелые пласты воды, никто не брал меня за руку. Никто не говорил мне, что это был всего лишь сон, и я, отдышавшись, сворачивался в клубок на холодной и мокрой от моего пота кровати и крепко зажмуривался. Просто пытался заснуть снова. Раз за разом. Так продолжалось уже десять ночей – и я боялся, что это могло стать в порядке вещей.       Но в день инцидента в столовой соседняя койка больше не пустовала – вечером он тихонько прокрался ко мне и, вскарабкавшись на бывшую кровать Дерека, уставился на меня своими фантастически красивыми серо-зелеными глазами.       – Блин, парень, ты кто вообще?!       На Корабле мы знали друг друга, если не по имени, то, по крайней мере, в лицо. Я ни разу не видел его до этого – перепалка в столовой была тем моментом, когда я в первый раз воспринял его существование.       Он был таким худым, что мне даже смотреть было на него больно. Но при этом, несмотря на его худобу, его невероятно осунувшееся лицо продолжало оставаться смазливым, его черты были симметричными и правильными, как с любовью нарисованная картина. Его светло-русые немного вьющиеся волосы пребывали в творческом беспорядке, а во взгляде – лично я разглядел в его взгляде лихорадочную мечтательность, свойственную людям только до двадцати пяти лет. На Корабле он был намного моложе любого из нас.       Он подтянул колени к животу и, уютно обняв их руками, сообщил:       – Я – Саймон. Ты ведь Джей, так? Спасибо за сегодняшнее.       Я неопределенно мотнул головой.       – У меня было паршивое настроение. А Милки – просто агрессивный свихнувшийся недоносок. Серьезно, что с этим парнем не так? Его надо изолировать от общества.       Саймон болезненно усмехнулся:       – У тебя обостренное чувство справедливости. Кем ты был до того, как попасть на Корабль… дай угадаю, м-м-м, активистом, боровшимся за человеческие права?       – Ошибаешься, я был брокером. На Уолл-стрит. Хитрая изворотливая скотина.       Саймон невольно фыркнул.       – А так сразу и не скажешь.       – Внешность обманчива.       Несколько минут мы просто молчали – кошачьи глаза Саймона совершенно бесстыдно оглядывали меня, мое тело, мое лицо, мою одежду и мою постель. Я уже и забыл то чувство, когда кто-то так заинтересованно рассматривает тебя – на Корабле мы были уставшими не только от изнуряющей работы, но и от нас самих. Мы старались не смотреть друг другу в лицо.       – Что случилось с твоим соседом?       – Пропал. Без следа.       Несколько минут Саймон тактично молчал – я уж было подумал, он встанет, развернется и уйдет, но он вдруг выдавил:       – Ты не против… ты не против, если я займу его кровать? В моей части каюты я чувствую себя… неуверенно.       Я равнодушно пожал плечами.       – Делай что хочешь, место в любом случае свободно. Только учти – у меня есть особый пунктик по поводу ночных кошмаров. Они мне каждую ночь снятся. Так что если во сне я буду кричать, плакать или хватать тебя за руку – я тебя предупреждал.       – Минутка слабости брокеров с Уолл-стрит?       – Сейчас умру со смеху, юморист.       Я вздохнул. Парень с кошачьими глазами и тонкими запястьями был забавным – я мог дать ему шанс. Растянувшись на кровати и отвернувшись к стене, уже перед тем, как провалиться в сон, я услышал тихий шепот Саймона. Он прошептал:       – Спокойной ночи, Джей. И еще раз – спасибо за завтрак.       Вместо ответа я плотно сомкнул глаза. В ту ночь мне в первый раз не снились кошмары, и я проспал крепким здоровым сном до самого утра.       На Корабле было тяжело в одиночку – мы старались найти тех, кто мог бы стать для нас опорой. Социализироваться. Найти друзей. Союзников. Единомышленников.       Когда Саймон стал ходить за мной по пятам, как маленькая собачка, я где-то внутри понимал, что с его стороны это было обычным инстинктом самосохранения, но я не мог оттолкнуть его. На Корабле я привык ко всему, но я не мог привыкнуть к одиночеству.       Саймон был источником проблем – из-за его смазливой мордашки все кому не лень цеплялись к нему. Милки не был единственным. Саймон был головной болью – с ним я подвергал себя огромному риску. Я искренне не понимал, почему Милки до сих пор не решил всерьез заняться нами, но через неделю я просто перестал думать об этом. Все шло своим чередом, и Корабль особенно быстро скользил по пенящимся волнам. В те дни мы поймали попутный ветер.