Королевская свадьба

      – Не хоча-а-а! Не ха... блм… гха-а!       – Да плевать мне, чего ты там хочешь! – натужно пропыхтел Энвилл, обеими руками пытаясь удержать отчаянно сопротивляющегося сивелнина. – Терпи и не ной!       Эти слова мальчишка вряд ли услышал, поскольку в этот момент вновь оказался под водой и теперь изо всех сил пытался вырваться, суча руками и ногами и чуть ли не в пену взбивая тихий речной поток.       Причина утопления была донельзя банальной. Ночью выяснилось, что у новоявленного приобретения принца имелся небольшой, но крайне неприятный довесок: дар богов оказался блохастым. Это Энвилл понял, проснувшись среди ночи от укусов. Тут-то и выяснилось, что мальчишка втихаря перебрался к нему под бок, и часть кровососов решила сменить себе хозяина. Ругаясь на чем свет стоит, принц остервенело перетряхнул одежду и покрывало, едва ли не пинками прогнал ничего не понимающего сивелнина подальше от своих вещей и взялся за нож. Он хотел обрезать и сжечь длиннющие волосы своего подопечного, в которых наверняка прятались целые полчища кусачей заразы, но проснувшийся от этой ругани Таннар неожиданно выступил в защиту его шевелюры. Басилевс считал, что уничтожать такую красоту даже по столь веской причине совершенно преступно.       Такие красивые волосы и вправду было жалко резать. И после недолгих препирательств с супругом Энвилл слегка остыл и все же согласился задержаться и вымыть мальчишку, если им попадется по дороге речка или озеро. Решение это укрепилось после того, как принц разглядел сивелнина уже при свете дня, увидев, что длиннющая и густая грива, которую он совсем недавно замышлял извести под корень, не полностью черная, как показалось прежде. На солнце можно было заметить, как среди этой блестящей ночной темноты струятся тонкие ультрамариново-синие пряди того же цвета, что и кант на перьях его звериного облика. Подобной расцветки принц не видел ни разу в жизни.       В Син страдающие от блох альвары мыли шерсть и волосы настойкой из четырех горьких трав, но здесь ее достать было неоткуда и пришлось обходиться тем, что есть. Поэтому, добравшись до первой попавшейся речки, принц велел сивелнину раздеться донага и шагать в воду. А когда мальчишка, скуля и ежась, подчинился и зашел в нее по пояс, взял его обеими руками за плечи и окунул с головой. Энвилл рассудил, что блохи, не желая тонуть вместе со своим хозяином, всплывут, а тех немногих, что останутся, можно будет вычесать.       Не учел принц лишь того, что булькать, словно рыба, не пожелал и сам сивелнин. Мальчишка неожиданно принялся изо всех сил брыкаться, пытаясь выбраться на берег, и надсадно верещал, кашляя, когда в горло попадала вода. Он явно решил, что собственный хозяин крови за какой-то проступок вознамерился утопить его. Желание сивелнина жить оказалось столь могучим, что после очередного отчаянного рывка принц не удержал равновесие и с руганью рухнул в воду, выпустив мальчишку. Этого мига оказалось достаточно. Оставив в пальцах Энвилла клок мокрых волос, он стремительно рванул к берегу, на бегу перекидываясь, и уже через минуту плакался на верхушке сосны, ствол которой вовсю качался и стонал от такой немалой тяжести. Оказалось, что в минуты страха сивелнин оборачивался зверем почти вдвое быстрее, чем обычно.       – Ах ты пугало с перьями! А ну слезай!       С головы до ног вымокший принц, добравшись до сосны, с силой ударил кулаком по стволу. Дерево было огромное, а ветви его начинали расти только на высоте пары человеческих ростов от земли, так что взобраться без крюков и веревок по совершенно гладкому стволу было невозможно.       – Слезай, я сказал, иначе на перину тебя пущу!       Сивелнин слезать отказался и заплакал вдвое громче и тоскливее прежнего, разве только слезы не катились из глаз. Звук этот напоминал нечто среднее между протяжным ястребиным клекотом и собачьим воем, поэтому был больше жутким, чем жалобным, но Энвилл прекрасно знал, какие чувства в него вложены.       – Ну и ну, – Таннар, издали наблюдавший за купанием, подошел к принцу. – Оказывается, в той грязной деревне ты заботился обо мне еще истовее, чем мать заботится о ребенке. Верно, ты действительно в меня влюблен, раз не бил и не пугал до полусмерти, пытаясь утопить, как это существо сейчас. А я-то еще жаловался...       – Утопить? Что за ерунда! – сердито огрызнулся принц. – Нечего тут бояться, а этот дурак разорался, будто его на бойню ведут.       – Почему нечего? Ты без объяснений поволок его в воду, словно новорожденного котенка, разве что только не засунул в мешок. Такого трудно не испугаться. А что если это создание не умеет плавать? К тому же он еще явно ребенок, не телом, но разумом точно, – басилевс улыбнулся и приобнял Энвилла за талию. – Будь с ним ласковее, муж, и он сделает все, что скажешь. Это существо и так боится тебя достаточно для того, чтобы не требовалось повышать на него голос.       – Вот сам тогда с ним и возись, раз умный такой, – буркнул Энвилл и вновь посмотрел наверх. – Я сказал, сле... тьфу! Туйле алас, санна!!!       – Довольно, муж. От твоих воплей он точно не слезет, – Таннар потянул принца прочь от дерева. – Идем. Этот страдалец успокоится, поймет, что ты больше не хочешь его мучить, и слетит сам. С животными и детьми это всегда получалось. Да и с некоторыми взрослыми тоже...       Ругнувшись больше для острастки, чем из злости, Энвилл все же послушался совета и повернулся к дереву спиной. Таннар же довольно кивнул и прихватил принца под локоть. Его явно забавляло даже здесь, посреди лесных дебрей изображать из себя степенного супруга, вышагивая так, словно они гуляли по городской площади или саду.       – Олан ласа. Фанга ап, санна, – бросил принц через плечо.       – Санна? – заинтересовался Таннар. – Ты все же решил дать ему новое имя?       – Чего? – принц недоуменно нахмурился, но когда понял, что именно имеет в виду муж, громко расхохотался. – Пожалуй, стоило его именно так и назвать! Нет, «санна» означает «дурак». Но знаешь, мне нравится эта твоя идея. Если до Озерной заставы не вспомнит имя, так его и нареку. Ты не устал? Почувствуешь, что снова бок заболел – говори, повезу тебя.       Стоило Энвиллу отойти от дерева, как сивелнин завопил так отчаянно и громко, что принц с басилевсом вздрогнули от неожиданности, и в следующий же миг раздался треск ломаемых веток – дар Аримана спикировал вниз и устремился следом за хозяином крови. Все сбылось по словам Таннара.       Но хоть принц и перестал ругаться на сивелнина, тот все равно еще долго боялся подходить близко. Мальчишка мучился, плакал, ныл, что особенно дико смотрелось вкупе с его устрашающим звериным обликом, но не приближался и шарахался прочь, стоило Энвиллу двинуться в его сторону. Лишь когда принц в третий раз пообещал больше не устраивать купания и подманил своего подопечного едой, тот решился перекинуться в человеческий облик и присоединиться.       Именно тогда Энвилл заметил, что помимо худобы, калечной ладони и странного окраса волос его дар обладает еще одной особенностью. Его глаза при ближайшем рассмотрении оказались разноцветными. Один был ярко-синим, словно предрассветное небо, а второй – серым с желтыми тонкими линиями, которые пронизывали радужку, расходясь от зрачка, как солнечные лучи. Такой диковинкой заинтересовался и Таннар. Но когда он подошел ближе и тоже принялся изучать разномастные глаза крылатого, тот окончательно засмущался от такого внимания, еще крепче вцепился в кусок мяса и принялся выворачиваться из рук принца.       – Идиот, – уже без злости буркнул Энвилл, выпустив сивелнина и наблюдая, как он с сопением грызет кусок подмороженной стараниями Таннара оленины, то и дело встряхивая озябшими пальцами.       – Попробуй спокойно и ласково поговорить с ним, – предложил Таннар. – В словах кроется не меньше силы, чем в оружии, и наше с тобой знакомство тому доказательство. После того, как мы объяснились друг с другом, все пошло на лад. Я бы сделал это и сам, но не знаю языка. Это же, кажется, наречие, на котором вы читаете молитвы, да? Точно помню, что некоторые слова слышал от тебя, когда ты говорил со своими богами. Откуда он вообще его знает?       – Это синийский. Вернее, древнесинийский. На нем раньше говорили и просто так, – Энвилл наморщил лоб, вспоминая основательно подзабытые уроки. – Раньше, до Син, тут была лишь куча разных племен альваров, людей и еще пары-тройки народов. Кто-то из них под леммерской властью был и на ромийском языке говорил, а кто-то сам по себе. Махагар с Тхайей родились около границы, а там почти все по-ромийски говорили, но те, кто дальше жил, этого языка не знали. Когда мои предки основали страну, получилось, что на один народ два наречия пришлось. Но постепенно все перешли на ромийский, а древнесинийский остался только в храмах. Сивелнины как раз жили на землях, до которых твои предки не добрались, и перемерли раньше, чем успели выучиться.       – Любопытно, – Таннар, чуть прищурившись, пристально глянул на мальчишку. – Расспроси его по дороге обо всем и перескажи мне. Вдруг он ведает то, чего мы не знаем, но должны. Раз ты не хочешь отказываться от этого подарка, постарайся узнать о нем как можно больше, и мы попробуем понять, чем он может быть полезен.       Впрочем, этого можно было и не советовать. Энвилл хотел поступить так же и сам.

* * *

      – Я верх ле-ел, а потом смотрю на большую с рогами, во-от а-акими, а я дьоддае хенне, а она крик, кри-ик! А еще в меня ханн кну хегг, рогами, в меня, прямо в меня, вот! – сивелнин с силой хлопнул себя по руке возле плеча. – А я ее...       В расспросах своих Энвилл столкнулся с неожиданной трудностью, и дело было вовсе не в нежелании мальчишки говорить. Наоборот, болтать он любил самозабвенно, похоже, отыгрываясь за все время вынужденного молчания среди бессловесного зверья. Из-за этого вставить хоть слово в эту болтовню и пустить ее в нужное русло оказалось весьма трудно. В отместку за каждый вопрос Энвилла мальчишка вываливал на принца с десяток собственных, а любой ответ сопровождал десятком же комментариев, не имеющих к нему совершенно никакого отношения. Паузы он делал лишь если не мог вспомнить нужное слово. Всякий раз, когда это происходило, сивелнин запинался, умолкая, и расстроенно смотрел на принца, будто надеялся, что тот по взгляду прочитает чужие мысли и подскажет. Не дождавшись же помощи, начинал жалобно тянуть на одной ноте «А-а-а», словно маленький ребенок, и под конец, осознав полную свою неудачу, сердито вскрикивал и топал ногой. Но минутой позже снова начинал что-нибудь тараторить. Приказа заткнуться хватало самое большое на полчаса, а потом мальчишка не выдерживал, и все начиналось по новой.       Основательно усугубляло дело и то, что с говором у сивелнина была беда. Мало того, что он болтал только по-древнесинийски, так вдобавок путал или забывал слова или использовал такие фразы, которых принц ни разу не слышал. Из-за этого речь его была такой же, как у маленьких детей, и порой можно было лишь догадываться о том, что мальчишка хотел сказать.       Но все же, несмотря на это, спустя какое-то время что-то выяснить удалось, однако поведанное сивелнином не слишком-то порадовало. Как оказалось, мальчишка почти ничего не знал. Жил он один, прошедшие годы не считал, про родителей ничего внятного сказать не смог, а только куксился, хмурил брови и все твердил, что не нашел. Оставалось лишь гадать, вправду ли он потерялся или опять перепутал слова. Других своих сородичей крылатый никогда не видел, про мир за пределами леса не знал абсолютно ничего, а отправиться на встречу с принцем, как Энвилл и предполагал, мальчишку надоумил сам Ариман, которого тот обозвал «стьёр виэсса» – «большой белый».       Было видно, что двигаться по лесу в человеческом облике сивелнину крайне неудобно. Он спотыкался, ойкал, когда наступал босой ногой на шишки или колючки, цеплялся волосами за ветки, но мужественно терпел ради возможности поговорить с Энвиллом. Иногда вопросительно косился и на Таннара, но тот лишь разводил руками, показывая, что не понимает ничего, и требовал у принца перевести сказанное.       В то недолгое время, что было свободно от болтовни, сивелнин вел себя как самый обычный неразумный лесной житель. Он рыскал в зарослях, то и дело оглядываясь на принца, чтобы случайно не отстать – недавний кошмар с мытьем был благополучно позабыт вскоре после еды, – деловито вынюхивал что-то и не упускал возможность добыть пропитание. Мальчишка оказался настолько ловким, что даже исхитрился поймать вспорхнувшую из травы горлинку и тут же впиться в нее зубами, да так быстро, что Энвилл даже не успел прикрикнуть. Секундой позже, впрочем, услышавший голос хозяина крови сивелнин испугался своего поступка и пристыжено протянул принцу окровавленную птицу, присовокупив к ней даже слегка пожеванный кусок мяса, который успел вырвать. После этого случая Энвилл окончательно убедился, что в их первую встречу в пещере мальчишка совсем не желал драться, а лишь пытался как мог обратить на себя внимание и прицепиться к нему.       – Ты бы лучше имя свое вспоминал, чем трепаться попусту и штаны о ветки обдирать, дурень, – проворчал Энвилл, пряча птичью тушку в мешок, где были остатки мяса от прежней охоты. – А ну шасть отсюда, хватит на меня таращиться!       Мальчишка испуганно вжал голову в плечи и попятился. Послушание его было чем-то совершенно невероятным. Принцу достаточно было цыкнуть, даже не повышая голос, и мальчишка тут же испуганно съеживался и прятал глаза, боясь наказания. Но при этом страхе всей душой тянулся к своему хозяину крови и любил его, насколько это вообще возможно для существа, знакомство с которым длилось без году один день. Сивелнин лез из кожи вон, чтобы понравиться Энвиллу и заслужить его одобрение, настолько, что это даже немного раздражало.       – Не могу представить, чем нам будет полезно это создание, – вздохнул Таннар, наблюдавший за всем этим.       – Посмотрим. Здоровенное чудище, которое умеет летать, хоть и тупое, на что-нибудь уж точно сгодится. Великий Зверь никогда не стал бы вручать бесполезные дары. Когда доберемся до Нумидии, отдам его наставникам. Глядишь, чему-нибудь его да выучат, раз со мной смогли справиться в свое время. Есть у меня задумка о том, куда его пристроить, если сможет ума набраться. Главное, чтобы он грамоте выучился и смог карты читать.       Таннар повздыхал еще немного, но поняв, что от божьего дара отделаться не удастся, проявил себя как истинный дипломат. Поначалу принявший мальчишку в штыки, он словно бы позабыл об изначальном своем отношении. Басилевс обращался с ним ласково, улыбался и даже пытался заговорить, презрев то, что крылатый ничего не понимает. Сивелнин сначала отнесся к таким проявлениям внимания настороженно, но любопытство победило чувство опасности, и вскоре он уже пытался что-то отвечать и теребил принца, выспрашивая, что сказал «А-анар». С буквой «т» у мальчишки были серьезные трудности, и он коверкал имя басилевса так, что больно было слушать.       – Не Аннар, а Таннар! Та! Та! – Энвилл безнадежно пытался исправить своего подопечного. – Ну что в этом сложного-то? Как твое имя сократить можно? Нари какой-нибудь? – обратился он к мужу.       – Никак нельзя. И уж тем более так мерзко, как это сделал ты сейчас.       – Да ну! Неужто тебя даже в детстве полным именем звали? – удивился принц.       – Тогда я носил другое имя, а потом его у меня забрали.       – Забрали? С чего вдруг? – Энвилл попытался вспомнить леммерскую традицию, согласно которой детям меняли имена, но в голову ничего не приходило.       – Я уже говорил тебе, что в детстве очень сильно болел, и никто не верил, что я выживу. Если такое случается с ребенком, священники Юрфула забирают его старое имя, пишут на табличке и хоронят, а взамен дают новое. Это может отвести смерть от больного. Боги всегда смотрят дурные и хорошие поступки покойника, – пояснил басилевс, заметив, что принц смотрит на него еще более недоуменно, чем прежде, – но дети не успели сделать ни добра, ни худа, поэтому в счет идет лишь имя, которые священники и отдают. А взрослых, которые жизнь пожили, могут спасти лишь молитвы и любовь, ради которой боги позволяют порой им остаться в этом мире. И недавно я в этом смог убедиться...       – Пф-ф, тоже мне обряд! Как будто хозяина смерти такое может обмануть. Не нужны ему таблички с записями, а на любовь он и вовсе чихать хотел.       – Ну почему же? – на лице Таннара заиграла лукавая улыбка, и он, подавшись вперед, прихватил принца за подбородок, словно приноравливался поцеловать. – Разве не любовь вела тебя в ночь мятежа, когда ты молился своим богам за меня?       Энвилл в ответ на такое обращение не стал отстраняться, а лишь шутливо клацнул зубами, заставив басилевса не столько от страха, сколько от неожиданности одернуть руку.       – Любовь... С тобой про что ни заговори, все к постели сведешь. Вот уж не думал, что у тари только одно на уме.       – Вот уж не думал, что у альваров этого на уме вообще не бывает, – вернул укол Таннар. – Мне-то казалось, что ваш народ в постели необуздан и ненасытен, а ты за все время, что мы в браке, только и делал, что шарахался от меня и других мужчин, которые пытались оказывать тебе знаки внимания.       – Я с женщинами спал, не нужны мне мужики твои!       – Всего-навсего с пятью... Слабовато. У меня иногда за одну ночь бывало побольше любовников, чем у тебя за эти полгода.       – Тьфу, демон забери! И даже тут ты за мной следил. Есть хоть какое-то мое дело, куда ты нос не сунул? И вообще, важно не то, скольких ты отыметь успел, а как именно ты это сделал. Помню я, как ты недавно за несколько минут отстреляться успел. С таким раскладом даже пятеро одного не стоят.       – А-а-а... – робко влез в разговор сивелнин, который изнывал от желания поучаствовать в беседе, но не понимал ни единого слова из сказанного.       – Уйди ты, – отмахнулся от него принц. – Нос не дорос еще про такое говорить. Все, хватит тут рассиживаться, пора идти! – скомандовал он.       Крылатый расстроенно скуксился и отстал от принца, бормоча отдельные слова разговора и пытаясь подражать чужим интонациям. Он ничего не понимал, но очень любил повторять понравившиеся ему слова или фразы.       – Жаль, что он не знает наш язык, – протянул Таннар, явно раздосадованный тем, что очередные его шуточные приставания были прерваны. – Я расспрошу у него все сам, а ты переведи.       – Нет. Вот когда доберемся до Син, найду толмача, чтобы вы наговорились. А сейчас собирайся поскорее – мы слишком медленно тащимся пешими, нужно поторопиться, чтобы следующую ночь провести не на земле, а в постели на Озерной заставе. А там и до Нумидии доберемся как полагается. Так что пока рассказы о прошлом потерпят. И о делах постельных – тоже.       По расчетам Энвилла от Озерной заставы их отделяло около двух дневных переходов быстрым шагом. И чтобы поспеть туда засветло, он не давал роздыха своим спутникам. Приближаться к заставе в темноте он не слишком хотел, отлично помня то жестокое военное время, когда ночные дозорные сначала стреляли, а потом разбирались, кто явился. Зря рисковать не стоило.       Сивелнин в человеческом теле хоть и выглядел дохляком, никаких признаков усталости не выказывал, а вот Таннар уже через пару часов начал сдавать. У басилевса не было ни нужной выносливости, ни привычки ходить по лесам, да и недавнее ранение хорошенько убавило ему силы. Заметив, что муж начал сбавлять темп, Энвилл велел ему забираться себе на спину и перекинулся. Это было ошибкой. Мальчишка, увидев, что хозяин крови обернулся зверем, счел это сигналом и решил последовать его примеру. Принц спохватился в тот момент, когда за спиной его раздался треск рвущейся ткани, которая не способна была вместить стремительно увеличивающееся тело.       – Стоять! – запоздало рявкнул перекинувшийся обратно в человека Энвилл в тщетной попытке спасти пожертвованную сивелнину одежду.       – А-а? – протянул мальчишка, и изменившийся голос его звучал уже совсем не похоже на человеческий. Выглядел он в миг изменения облика совершенно жутко.       – Стоять, тебе говорят! Не смей! Назад человеком стань.       Принц не рассчитывал, что крик его принесет пользу, но к вящему его удивлению сивелнин смог остановить и даже повернуть вспять свое превращение в зверя. Мальчишка ненадолго замешкался, растерявшись и не понимая, отчего на него ругаются, но сообразив, в чем дело, выгнулся так, что хрустнули все кости и с усилием, но все же смог вернуться в человеческий облик.       – Богами клянусь, я не видел зрелища более мерзкого, чем это, – с отвращением произнес Таннар, на всякий случай отступив на пару шагов назад. – Даже если учитывать его прежние превращения.       – У них одно тело, которое меняться должно, потому оно и выглядит гадко, – вступился Энвилл за своего подопечного. – Это нам, альварам, проще приходится с двумя. Да и все, что было надето, в Грань вместе с телом переходит, а потом возвращается, а не как сейчас... Ну кто тебе велел перекидываться, идиот?       Осмотр одежек сивелнина дал печальный результат. Рубаху его уже было не спасти – она разошлась по спине и вороту, а штаны порвались возле пояса и грозились упасть при первом же неосторожном движении. Пришлось изловчиться и подвязать их веревкой, а сивелнину запретить перекидываться одетым.       К счастью, на этом неприятности закончились, и до самой ночи Энвилл рысил по лесу именно в том темпе, как ему и хотелось. Лишь когда окончательно стемнело, и даже сам принц рисковал поломать лапы, сослепу угодив в какую-нибудь барсучью нору, он решил устраивать ночлег. Оставив Таннара на попечение сивелнина и велев сторожить его, как самое дорогое в своей жизни, Энвилл отправился на охоту, впервые за все это время не переживая за безопасность своего супруга. Он уже понял, что мальчишка безоговорочно выполняет все его приказания, и теперь любому зверю, который вздумает позариться на белобрысую добычу, не поздоровится. Более того, в глубине души принцу даже хотелось, чтобы нечто подобное случилось, и представилась возможность испытать своего найденыша.       Думая об этом, Энвилл ощущал те же азарт и нетерпение, что и в детстве, когда один купец из Атрии подарил ему большущего беркута. Тогда он извелся, дожидаясь, пока придворный сокольничий испытает птицу и даст добро брать ее на охоту. Даже спустя много лет принц отлично помнил, как орел по команде сорвался с насеста на седле и камнем обрушился на лисицу, запросто убив ее. «Орленок» же, которого преподнес в дар Ариман, если его нормально обучить, наверняка мог завалить не только рыжую проныру, но даже альвара в зверином обличии.       «Поскорее бы тебя натравить на какого-нибудь зверя покрупнее...»       В этот раз принц задержался на охоте куда дольше обычного и просто носился по лесу в свое удовольствие, вспугивая уснувших его обитателей и полной грудью вдыхая холодную, пропитанную сотней запахов темноту. В эту последнюю ночь ему хотелось вдосталь почувствовать себя настоящим диким зверем перед тем, как придется навсегда расстаться с этим ощущением. И от осознания этого к радости вольной охоты примешивалась и грусть. Однако это не портило ее, а делало какой-то особенно острой, даже щемящей, и это новое чувство было очень странным.       «Но сказал же мне Ариман делать, что желаю. А чего я желаю? Здесь навсегда остаться и с Таннаром да сивелнином в землянке жизнь доживать? Нет. Нет! Не смогу же. Не выдержу. Я... хочу вернуться! К стране своей, к семье, домой».       Этот неожиданный финал размышлений настолько поразил принца, что он даже сбился с шага и замер. Все годы после смерти Маэра он стремился покинуть дворец и сбежать от власти, но теперь осознал, что не просто возвращается, да еще и твердо намерен лишить регента всего, что тот обманом присвоил себе. Воистину правду говорил Ариман о том, что принц со всем должен разбираться сам.       «А надо-то было лишь на один вопрос ответить, себе самому это сказать в последнюю ночь перед выходом в мир – и все на свои места стало!»       Луна со звездами сместились почти на три с лишним часа, когда умиротворенный и окончательно уверившийся в своих решениях Энвилл медленно возвращался к стоянке, таща с собой задушенного кабанчика. Теперь он был окончательно уверен в том, что поступает правильно и именно так, как сам желает.       Обычно Таннар ждал его в полном молчании, но в этот раз вместо привычной тишины принца встретил громкий, возбужденный и требовательный говор сивелнина. Мальчишка, судя по обрывкам фраз, доносившимся до слуха Энвилла, что-то просил, а Таннар отвечал ему отказом. Поначалу принц хотел наругать сивелнина, чтобы тот не орал на весь лес, но потом все же решил повременить. Ему стало любопытно, о чем же эти двое ухитряются так спорить, при том, что даже не понимают друг друга. Сложив свою добычу на землю, Энвилл тихо подошел к стоянке и замер за пределами круга света от костра.       – Еще! Еще! Еще! – требовал сивелнин, что удивительно, на ромийском. Видимо, он успел выучить это слово за прошедший день.       – Ну все, помолчи, – взмолился Таннар, как показалось принцу, устало. – Будет тебе еще... Только сядь и не вопи так.       В ответ на эти слова сивелнин в пику просьбе басилевса издал обрадованный вопль, но потом все же утих. А вскоре принц с удивлением услышал пение Таннара. Прежде, еще в Леммере, басилевс, пребывая в хорошем настроении, частенько мурлыкал что-то себе под нос, но Энвилл ни разу не слышал, чтобы он пел в полный голос, как сейчас. Как оказалось, боги не обделили мужа и этим талантом. Голос его был на диво красивым – чистым, звонким и сильным, однако напев оказался не самым радостным:                     В небе вороны –                     Перья в стороны,                     Когти-бороны,                     На поклон к отцу летят.                     «Привети нас,                     В этот злой час,                     Хоть один раз                     Холод с гладом прогони!»                     «Вам ли голод?                     Вам ли холод?                     Ведь князь молод                     Вас на пир уж ждет давно.                     В белом поле,                     Вольной воле,                     Ждет застолье –                     Трех невест себе взял князь.                     Трех безгласных,                     Взглядом ясных,                     Им шаль красну                     Князь вязал на тонкий стан».       Принц так заслушался, что даже прикрыл глаза, не без зависти представляя себе богатое застолье и жадного до женщин князя. Неясно было лишь, отчего вороны, издревле являвшиеся погаными птицами, были званы на богатое застолье, от описания которого рот наполнялся слюной. И только после того, как получившие отцовские напутствия птицы явились на свадьбу, все стало на свои места. Ибо почетными гостями князя оказались его собственные солдаты, порубленные в жестоком бою, пиршественным чертогом – поле брани, а женами – три стрелы, которые молодой владыка принял на грудь и обагрил собственной кровью. Множество раз Энвиллу доводилось видеть такие «пиры» во время войны с Леммерой, но песня эта все равно пробирала до мурашек:                     В поле вороны –                     Перья в стороны,                     Когти-бороны,                     Князя мертвого клюют.       Таннар медленно, торжественно и мрачно пропел последнюю часть песни и умолк. Но Энвилл еще добрых несколько минут не мог стряхнуть с себя странное наваждение, вызванное этим мотивом. Принц всегда отдавал предпочтение громким и бодрым боевым песням, но то, что исполнил Таннар сейчас, захватило его даже сильнее, чем удалые мелодии. Поэтому он не сразу нашел в себе силы сдвинуться с места и подойти к стоянке.       Басилевс сидел на расстеленном покрывале, прислонившись спиной к тонкому стволу ольхи, что росла подле костра, и, словно завороженный, глядел в огонь. Рядом с ним, подавшись вперед, застыл сивелнин, которому Таннар, пока принца не было, успел расчесать волосы и заплести их в толстенную, почти в руку толщиной косу, которая теперь была для удобства обмотана вокруг шеи, будто чудной воротник. Пение потрясло мальчишку настолько, что он, казалось, даже забыл, как дышать, и замер с приоткрытым ртом, переживая только что услышанное. При этом взгляд его был полон такого восторга и обожания, что принца на краткий миг кольнуло чувство сродни ревности. Лишь когда Энвилл вышел на свет, Таннар оторвал взгляд от языков пламени. Он открыл было рот, желая что-то сказать, но мальчишка его опередил.       – Вернулся! Нашел! Нашел! – завопил крылатый, вскочил на ноги и рванул к принцу. Лицо его при этом было настолько счастливым, что Энвилл забеспокоился, как бы мальчишка не грохнулся без чувств от избытка радости. – Песня, А-аннар песня! Много-много раз песня, а я еще хочу!       – Да уж знаю я, что песня. Давно тут вас слушаю, и хоть бы кто это заметил и по сторонам глядел, охранничек! – Энвилл отвесил сивелнину несильный поучительный подзатыльник и бросил кабанью тушу возле костра.       – А ты задержался сегодня. Я уже начал беспокоиться за тебя, – Таннар поприветствовал принца привычной улыбкой. – Отчего же ты не подошел, а лишь слушал издали?       – Мешать тебе не хотел, вот и ждал, когда ты закончишь. Почему ты вдруг решил песни петь?       – Когда ты ушел, он все метался, плакал и порывался бежать следом, так что мне пришлось его успокаивать. А когда мальчик утих, я от скуки решил привести в порядок его волосы и начал напевать что-то по привычке. Но твой приемыш так удивился, словно ни разу в жизни не слышал ничего подобного. И до самого твоего прихода он меня терзал, требуя петь. Но я не против, мне с детства нравится это делать.       – Так почему же я раньше ни разу тебя не слышал?       – Муж, ты рычал на меня даже тогда, когда я просто пытался заговорить, – Таннар печально покачал головой. – Страшно представить, что случилось бы, попытайся я спеть!       – Зря ты так... Песни я б послушал охотнее разговоров. Даже не знал, что у тебя настолько красиво выходит. Споешь мне еще?       – Вот уж не думал, что заслужу столь высокую похвалу от тебя! – засмеялся басилевс. – Ради такого я готов петь хоть всю ночь. Что именно тебе хочется услышать, мой дорогой супруг?

* * *

      Лес наконец-то кончился. До последнего он пытался не выпускать путников из своих цепких и пахнущих прелой травой объятий, но постепенно сдавался. Деревья уже не росли сплошной стеной, и в прорехах меж стволами то и дело плескали и бело-голубые блики неба и желтовато-зеленые всполохи полевых трав. Травы эти постепенно вытесняли мягкий лесной мох, резные папоротники и кустарник, поэтому идти стало значительно легче.       Таннар, видя, что лесная часть путешествия подходит к концу, заметно приободрился, и теперь на лице его все чаще застывало выражение сосредоточенной, деловитой задумчивости, какое обычно можно было заметить во дворце Леммеры, если он забывал скрывать его под маской безмятежной улыбки. А вот Энвилл покидал зеленые своды с тоской. Он хоть и радовался тому, что наконец-то возвращается домой, но при этом все равно чувствовал тяжесть на сердце, покидая место, где прошли самые лучшие дни его свободной и беззаботной молодой жизни. Сивелнин же до сих пор пребывал под впечатлением от вчерашней ночи и не замечал почти ничего вокруг. Он почти не говорил, а только мычал под нос песни, услышанные от Таннара. Смысл их мальчишка, конечно, не понял, но мелодии захватили его.       – Вот и выбрались, – объявил Энвилл, когда последние самые упертые деревья остались за спиной, спасовав под напором пахучего зимнего разнотравья, и обвел рукой раскрывшееся во всей красе широкое поле, будто шрамом рассеченное извилистой речкой. – Тут уже мои земли начинаются.       – Рановато ты их обозвал своими, – осадил принца Таннар, не оценивший этот широкий жест. – Для начала тебе нужно подвинуть регента, а потом доказать, что тебя подвинуть никто не вправе. И только после этого уже можно говорить о собственности.       – Этим я и намерен заняться. С твоей, дорогой супруг, помощью.       – Мой ум и мои советы в полном твоем распоряжении.       – Хотелось бы иметь что-то повнушительнее советов, но будем обходиться тем, что есть.       – Именно для этого и требуется ум, – басилевс улыбнулся. – Иначе с тем, что есть, будешь обходиться так же, как ты обошелся со своим титулом и положением, позволив выдворить себя из собственного дома в чужую страну.       – И меня попрекает умник, которому чуть не вспороли глотку собственные подданные и заставили бежать из дворца.       – Но этот умник, в отличие кое от кого, признает свои ошибки и не пытается выгородить себя, обвиняя других.       Энвилл, несмотря даже на язвительные комментарии басилевса, ступая по родным землям и зная, что уже совсем скоро доберется до заставы, обрадовался и расслабился, как оказалось, преждевременно. Потому что сивелнин неожиданно вскинулся, забеспокоился и принялся вертеть головой, принюхиваясь. Лишь спустя некоторое время Энвилл понял причину такого поведения и предостерегающе поднял руку, велев всем остановиться. До слуха его донесся дробный топот копыт, железный грохот и обрывистые крики, которые стремительно приближались.       В отличие от плоских, как лепешка, степей Леммеры, где местность просматривалась на много стадиев вперед, синийские поля бугрились холмами, и сейчас это сыграло злую шутку с принцем, не позволив издали расслышать звуки сражения. А ничем иным это быть не могло. Хоть источник их был скрыт от глаз, принц отлично представлял, что там происходит. И это представление не сулило ничего хорошего. Вмешиваться в пограничные стычки, особенно имея в спутниках тари, было делом крайне опасным.       – Уходим, – коротко велел Энвилл. – Быстро. Быстро!       Принц хотел было перекинуться и приказать сивелнину улетать, но было поздно. На вершину дальнего холма вылетел всадник, изо всех сил нахлестывающий взмыленную лошадь, и как назло понесся прямо в сторону Энвилла. Однако мчался этот воин вовсе не для того, чтобы напасть. Это выяснилось в тот миг, когда появились его преследователи, один из которых на полном скаку широко размахнулся и послал вдогонку за всадником дрот. Испуганно завизжала лошадь, и наездник ее, сраженный метким броском, вылетел из седла и кувырком покатился по земле. Он еще даже не успел замереть, когда один из всадников указал рукой в сторону Энвилла и устремился к нему.       «Четверо! Неужто охотники братца Таннарова и досюда уже добрались через патрули?! Проклятье!» – зло ругнулся принц и дернул меч из ножен.       – Ты, – Энвилл ткнул пальцем в сивелнина, – как я прикажу, перекидывайся, взлетай и нападай сверху. Понял? Таннар, а ты за спиной у меня держись и не высовывайся, у них арбалеты могут быть. Если кто попробует обойти, кричи. А совсем паршиво станет – беги.       – Куда я, идиот, без тебя убегу?!       – Да куда угодно, где смерти нет! – заорал принц в ответ. – От тебя в бою толку никакого, так что геройствовать не вздумай, только помрешь зря, а мне твоя гибель ничем не поможет! Для тебя главное выжить, и все.       «Боги, для себя защиты не прошу – сам справлюсь, а вот его сберегите!»