Глава I
30 мая 2015 г., 15:49
Дерек устроился на работу в больницу-интернат Бикон-Хиллз в один из самых паршивых периодов своей жизни. Месяц назад Дерек разорвал горло дяде Питеру, став альфой, а спустя неделю после этого события на двери сгоревшего особняка Хейлов появился знак волчьей вендетты от старины Девкалиона. Дерек понимал, что вся его стая — гиперсамостоятельная и откровенно нуждающаяся в защите Кора. С дерековой непреодолимой неприязнью к любым формам человеческой близости (после Кейт и не такие комплексы возымеешь) установление связи с только что обращёнными волчатами — непозволительные эмоциональные траты. Но теперь речь шла не только о его жизни. Девкалион заставит его убить свою единственную бету — пусть не прямую, но всё же кровную — и присоединиться к его весёлой компании. Когда Дерек этого не сделает, умереть придётся им двоим.
Конечно же, Кора не знала. Коре и незачем это знать — Дереку на создание собственной армии отводилось полтора месяца. Проблема в том, что треть срока уже прошла, а Дерек ни на шаг не приблизился к цели.
Денег на жизнь оставалось катастрофически мало: единственное хранилище Хейлов разграбили около года назад. С последней работы — механик в автосервисе — Дерека уволили после того, как он в очередной раз появился на работе перемазанный в земле и в чём-то недвусмысленно красном. Ну, не было у него времени заехать в лофт и переодеться. Когда бежишь через лес от охотников, трудно думать об эстетичности своего внешнего вида.
Кора уже три года — рекорд для её жаждущей перемен натуры — работала хирургом в больнице-интернате. Интернат предназначался для тяжелобольных подростков: Бикон-Хиллз, маленький небогатый городок, не мог позволить себе широкий спектр медучреждений, поэтому разделения по характеру заболеваний здесь не было.
Дерек бы никогда сам не попросил о помощи, поэтому Кора предложила её первой. И Дерек решил попробовать. У него ведь есть диплом психолога. Бесполезный — до этой поры — диплом психолога, который Кора посоветовала как можно скорее положить перед директором интерната.
***
Его приняли практически без собеседования: директор был слишком благодушно настроен по отношению к старательной Коре, чтобы отказать её брату, который к тому же оказался довольно ответственной персоной с явной склонностью к трудоголизму. В Дереке такая склонность действительно была, но уж точно не в этой профессии. Работа в интернате — всего лишь временная необходимость: Кора заверила его, что у психолога здесь задачи довольно формальные. На вопрос о том, почему отсюда уволился предыдущий специалист, Кора ответила как есть: далеко не все могут работать в атмосфере приюта для инвалидов. Дерек только пожимал плечами. С его эмоциональным диапазоном это вряд ли будет проблемой. Зарплата сносная, кабинет удобный, график работы подогнали под желания Дерека. Внутри самого интерната светло, просторно, под окнами во дворике благоухают клумбы, в столовой кормят замечательно, пол блестит стерильностью, стены в стандартных больничных тонах — где бледно-голубые, где бледно-жёлтые, гладкие, ровные, местами с позитивными плакатами о здоровом образе жизни. Да, позитив — правильное слово. Повсеместный давящий позитив. Психологу нужно проводить диагностику воспитанников интерната и заниматься с теми, у кого наблюдались проблемы с социализацией. Дерек сомневался, что реально поможет кому-нибудь из них, и совесть его за это не грызла. Детям, которые не могут ходить, разговаривать, не имеют некоторых частей тела или наоборот имеют лишние, вряд ли помогают такие беседы. Чаще это негласный договор: психолог задаёт стандартные вопросы, пациент даёт стандартные ответы.***
Первым был Скотт Маккол, шестнадцать лет, бронхиальная астма тяжёлого течения. Дерек, привыкший видеть астматиков вполне здоровыми людьми, был не то чтобы удивлён, но озадачен уж точно. Скотт совсем не был похож на здорового. Он был похож на стремительно высыхающего туберкулёзника. И каждый приступ, происходящий чуть ли не раз в восемь-десять минут, делал его мертвецки серую кожу ещё и ещё бледнее — а он мексиканец, должен быть смуглым. Скотт не давал стандартные ответы. Скотт хотел говорить, и Дерек, переступив через обещания самому себе, почему-то начал отзываться. Дал увести себя далеко от темы тренинга и уже практически сам поддерживал болтовню о гамбургерах и Железном Человеке: пусть со стандартной хейловской мордой камнем, но поддерживал. И самому Дереку ситуация казалась чем-то из ряда вон выходящим. Наверное, разговор — пусть даже вот такой несанкционированный — Дереку после его злоключений был необходим так же сильно, как этому мальчишке со скошенной челюстью. Хотя Дерек, конечно, сам бы этого никогда не признал. Когда их первое занятие закончилось, Скотт чуть не светился. А Дерек чётко осознал, что допустил ошибку. Огромную такую ошибку. Потом Эрика Рейес, шестнадцать, височная эпилепсия. И похоже, что за семь-восемь минут стандартного опроса она успела в Дерека влюбиться. Да нет, не похоже — так и есть. И Дерек чувствовал себя последней скотиной, потому что по Эрике и без запахов читалось: защити меня, я прошу тебя, я нуждаюсь в тебе, ты сильный, ты тот, кто мне нужен. Эрике — молодой девчонке, которая так сильно хочет быть любимой и которой до тошноты надоело биться в конвульсиях в луже собственной мочи под хохот таких же калек, как и она сама, — Дерек привиделся чем-то вроде Иисуса. И Дерек понятия не имел, что с этим делать. Нет, с профессиональной точки зрения, имел, конечно же. Но здесь все эти методы неприменимы. Не с Эрикой. Вообще, не с этими детьми. Дерек начал замечать, что слишком часто теряется посреди разговора и не знает, как вообще его продолжить: не хватало аргументов. Притом что Эрика не особо-то и сопротивлялась диалогу, сформулировать нужную мотивацию Дерек не мог. Уж какая-нибудь мотивация должна была найтись. Но ни одна Эрике не подходила. Айзек Лейхи, шестнадцать, нижний спастический парапарез. Абсолютно нормальный подросток, не считая того, что прикован к инвалидной коляске. Совету опеки больших трудов стоило отсудить его, пятилетнего, у страдающего садистскими наклонностями отца, но мальчику это, возможно, спасло жизнь. Дерек был Айзеку искренне благодарен: после Скотта и Эрики он стал его отдушиной, потому что никак не тянул на больного — особенно если представить обычное кресло вместо инвалидного. Айзек был счастьем для психолога: отвечал сжато, формулировал свои мысли предельно доходчиво, поддавался любому приёму диагностики, лучезарно улыбался и давал ожидаемые ответы. Как раз потому Дерек и понимал: Айзек не здесь. Реального Айзека в помещении не было, был вежливый механизм, тренировочный муляж для интернов. И Дереку бы остановиться, позволить мальчику врать и увёртываться от вопросов, сохранить его (и своё) спокойствие. Но директор, как ни удивительно, был прав: Дерек слишком старателен и абсолютно не умеет халтурить. Дерек вкопался там, где не нужно было вкапываться, и попросил Айзека ничего от него не скрывать. «Мой отец запирал меня в металлическом ящике на сутки-двое, — говорил Айзек, с любопытством рассматривая кляксу Роршаха. — Ноги в нём не разгибались, а голова была прижата к коленям. Так что через пару часов у меня сводило судорогой грудь, и я начинал задыхаться. В туалет ходил там же. А когда однажды отец не закрыл ящик и я попытался сбежать, он услышал, пришёл в подвал и сбросил меня с лестницы. Я упал на тот самый ящик спиной, — он пригибается к столу Дерека и кладёт перед ним листок с рисунком, для верности придерживая колесо своего кресла. — Хотите, чтобы я от вас ничего не скрывал? Я уже месяц пытаюсь понять, по какому принципу меняют график дежурств медсестёр. Когда мне это удастся, я проберусь в сестринскую, найду какой-нибудь нож и вскрою себе вены». Дерек молчит, а Айзек тепло улыбается. «Я ведь не боюсь боли, — всё с той же улыбкой качает головой Лейхи. — Поймите меня, доктор Хейл». После того, как Айзек ушёл, пришлось выйти минут на пятнадцать во дворик. Не был бы Дерек оборотнем — определённо начал бы курить. Но на оборотней сигареты не действуют, поэтому Дерек сделал то, что обычно делает, когда необходимо переварить новую информацию и перезагрузиться. Просто исчез на пятнадцать минут туда, где его не втянет в бестолковую болтовню кто-нибудь из персонала. И где можно будет продышаться свежим воздухом. Такие нервы были обычным делом за пару дней до полнолуния. Но сейчас-то луна убывающая. Был ещё Вернон Бойд, семнадцать, гипотиреоз. Правда, Вернон сразу поставил Дерека в известность, что психология — дерьмо-наука, и если Дерек хочет с ним искренних бесед, то пусть забудет про свои психологовские примочки. Дерек признал разумность сказанного и согласился, чем снискал своего рода уважение. В итоге с Бойдом было меньше всего проблем. Дерек всегда искренен, и профессиональными приёмами тоже пользуется искренне. Только Бойду об этом знать не обязательно.***
В коридоре Дерек столкнулся с одним подростком: на вид — ровесник Скотта, но в отличие от Маккола выглядел абсолютно здоровым, жизнерадостным и уж слишком подвижным для больницы-интерната. Дерека, испытывавшего после последних бесед жесточайшее желание напиться и уснуть лбом в руль Камаро, этот сгусток активности выбесил чуть ли не с первых секунд тактильного контакта. Мальчишка, торопливо пятившийся по коридору спиной назад в попытке доболтать что-то своему другу, который уже скрылся за дверью процедурной (похоже, это был Маккол), не успел развернуться и полубоком влетел в грудь Хейлу. Инерцией, развитой стремительным нескладным тельцем, Дерека шатнуло назад, так что оба чуть не рухнули на пол. — Смотри, куда идёшь, — не подумав, рявкнул Дерек. — О, ну прости, суровый бронепоезд, в следующей жизни обязательно буду смотреть, — нисколько не смутившись, отозвался парень и похлопал Дерека ладонью по груди, намереваясь продолжить свой путь. На Хейла такой ответ подействовал совсем не отрезвляюще. — Эй, парень, повежливее… — сквозь зубы проговаривает Дерек и понимает, что на них уже обернулись несколько парней в конце коридора и одна престарелая медсестра. Поганец. Нет, знаете, даже среди больных детей попадаются такие хамоватые придурки, которым неплохо было бы пару раз дать по шее. — Я же извинился, — вполне безмятежно отзывается юноша, глядя куда-то в грудь Дереку. — Эй, серьёзно, не принимай на свой счёт. Мне правда очень жаль. Престарелая медсестра посмотрела на Дерека с такой укоризной во взгляде, что Хейл был готов провалиться под землю. — Мне очень неудобно просить, но ты не поможешь мне? — спрашивает вдруг парень. — Чем? — машинально отвечает Дерек. — Трость, — просто отзывается мальчишка и улыбается, глядя теперь поверх плеча Дерека. — Я трость выронил, пока падал. Не поднимешь мне её? — А почему… — но Дерек не заканчивает фразу. Похоже, во время столкновения Дерек был так увлечён своими мыслями, что не заметил эту самую трость, которая теперь валялась под металлическими больничными стульями, вбитыми в стену вдоль коридора. Дерек переводит взгляд с трости на лицо парня и, кажется, начинает понимать. Парень как будто чувствует этот взгляд. — Порядок, — он салютует раскрытой ладонью и улыбается широкой лягушачьей улыбкой. — Сходу не заметно, я понимаю. Так ты поможешь мне с тростью? Можешь и на руках меня в кабинет отнести, если хочешь, я не против. Можешь подарить мне собаку-поводыря. Я лабрадоров люблю, если что. Как тебя зовут? Ты же не пациент тут, да? Врач? Отец чей-нибудь? Тебе помочь кого-нибудь найти? Стайлз тут всё знает и всегда поможет. Меня Стайлз зовут, кстати. Эй, ты же не ушёл? Будет забавно, если я говорю с воздухом. Дерек до этого момента и не думал издавать хоть какой-нибудь звук. Только смотрел, не отводя взгляда, в огромные, обрамлённые пушистыми чёрными ресницами янтарные глаза юноши, светлые-светлые, по-прежнему смотрящие Дереку поверх плеча. Красивые незрячие глаза. — Да, — невпопад отвечает Дерек и поправляется: — Я здесь, сейчас достану, никуда не уходи… — Куда ж я уйду, — смеётся Стайлз и ворошит лохматую макушку. Дерек становится на колени и выгребает из-под стульев трость. — Держи. — Ага, спасибо, чувак. — Ты извини, серьёзно, я не заметил. — Да ла-а-адно, не страшно. Даже круто, что не заметил. Ты тут ещё будешь ошиваться же, да? — Я тут психологом работаю. — Оу, — пауза. — Доктор Хейл, да? — Ага. — Я к вам в кабинет шёл же. — …Стилински? — Дерек судорожно пытается вспомнить адское пяти- или шестисложное имя парня по фамилии Стилински, который должен был через десять минут быть у него на приёме. — Он самый, — юноша снова улыбается во все тридцать два. — Стайлз Стилински. Просто Стайлз. Нам по дороге, да?***
Пожалуй, в любой другой ситуации мысль об обращении не пришла бы ему в голову. В любой другой ситуации он счёл бы её отвратительной. Но, как любая идея, нарушающая законы нравственности и гуманизма, она виделась Дереку самой простой и соблазнительно эффективной.
