Неправильный

Зал заседаний был полон, стояла жуткая духота. Нервы каждого второго были напряжены до предела, стоял отдаленный гул улицы из открытых окон. Жужжала где-то у потолка муха. Клод не находил себе места без своего меча. Если бы только не эти дурные правила «приличия», что обязывали его входить на заседания безоружным, он бы никогда не расставался со своим единственным соратником. Но сейчас его булатный иноземный друг, излюбленный им, всегда начищенный до блеска, покоился в ножнах на столе в соседнем зале, под неубедительной охраной двух сонных монахов. С каких это пор инквизиторы так стали бояться своих же людей, что не переносят вид чужого оружия? Старые маразматики и интриганы давно забыли, что значит держать оружие в своих руках. С каждым годом все больше новичков и все меньше тех, кто в самом деле умеет убивать. Внимание Клода привлек наставник. Старший из ордена, глава их храма был достаточно стар для оправданий легкой жизнью в стенах монастыря. Его лысина была надежно скрыта балахонистым капюшоном а крючковатые руки, увешанные тяжелыми перстнями, годились сейчас только для росписей на бумаге. Он неторопливо поднялся со своего стула, поднимая ладони вровень с впалой грудной клеткой, не раз по молодости сломленной под натиском врагов. Клод уважал его, пожалуй, единственного из всех здесь собравшихся, а потому одним из первых обратил на него внимание. - Я прошу тишины. Сиплый голос старого воина без особого труда почти сразу же угомонил споры. Клод нахмурился еще больше, выжидая. Наставник редко говорил на таких заседаниях, от него обыкновенно достаточно было одного кивка. Но тут, видимо, появился какой-то серьезный повод… - Присоединившийся к нам позавчера брат Вирконт, заместивший павшего давече смертью достойной брата Себрия, скажет слово. От удивления, Клод позволил себе хмыкнуть. Тут же зашептались. Себрий, толстый и неповоротливый монах, не даром был главным казначеем братства. Его пухлым пальцам едва удавалось удержать столовый нож, что уж там говорить, он был ни на что не годен. И даже его смерть вызывала у Клода ироничную усмешку всякий раз, когда он то и дело о ней слышал. Себрий умер по дороге из кабака домой, от руки уличного вора, который неудачливо попался под его туманный от вина взгляд. Его, как и пристало, хоронили еще позавчера, воздав все почести не хуже чем самым храбрым воинам ордена. А теперь, вставший на его место молодой человек, сидевший на его же месте по ту сторону стола – некто Вирконт, получил право голоса от самого наставника? Под пристальным взглядом всего зала и, разумеется, хмурого Клода, со своего стула суетливо и почти грациозно поднялся новый казначей. Его юношески светлое лицо, казалось, не видало за всю жизнь ни ужаса, ни сожалений. Почти невинный в рядах замшелых политиков и искромсанных вояк. Вирконт оставался невозмутимым, окидывая взором душный зал, укрытый полумраком. Когда он заговорил, любопытствующий зал снова притих. - Прежде смею выразить свои соболезнования в честь моего предшественника, брата Себрия. Его труд оставался в тени славных деяний славных воинов. Но он всегда готов был удержать на плаву любого из нас своей щедрой поддержкой. Клод, как и многие в зале, после этих слов фыркнул. Эти слова были данью этикету, не более. Каждый из старых вояк помнил, как прошлой весной, при активных зачистках близлежащих деревень тучный казначей жалел денег на провиант и снаряжение. Тогда, когда в промозглых грязных болотах топи последние, кто смел носить честное имя инквизиции, преследуя еретиков, тогда, когда, когда повстанцы грозились пойти штурмом к вратам монастыря, «щедрый» Себрий пил и ел в сласть в теплых стенах своей роскошной кельи. Никто не любил предыдущего казначея. - Но ныне я вынужден с прискорбием сообщить… - Вирконт спустил свой ясный взгляд к столешнице, покрытой дорогой скатертью, - что запасы братства истощены. В виду последних трат на военные нужды, казна исскуднела. Тут же раздался неодобрительный рокот. Старые воины уже знали, к чему идет речь. Юноша старательно призывал к тишине, а после, когда гомон приутих, продолжил уже куда тверже и громче чем прежде. - Последний подсчет показал, что средств монастырю, при остутствии затрат на оружие, хватит на ближайшие полтора года, не более. Наше братство утратило два месяца назад один из крепких источников дохода – соседнее государство больше не торгует с нами, разрозненное междоусобными распрями. Сейчас там голодные народы не заинтересованы в нашем зерне, а сбывать его внутри страны нет никакого шанса. И если мы не примем меры, то и сами можем оказаться в нужде. Слова молодого брата наконец настигли большинство из присутствующих. Вспоминая прошлые голодные годы, самые старые из членов ордена помрачнели и утихли вовсе. После достаточно долгой паузы Вирконт продолжил. - Я прошу совет рассмотреть мое предложение, как казначея, о сокращении расхода на военные нужды. Нужды в новом оружии, в виду отсутствия в наше мирное время достаточно ощутимых стычек нет… - Если только мы перестанем вооружать новобранцев, только покинувших кров наш, если только мы ослабим контроль... Что же станет с нашим братством? Взор серых глаз нового казначея озадаченно вперился в сутулую фигуру вставшего со своего места Клода. Он хотел было что-то сказать, но перемена в бледном, исказившемся не по возрасту прорезавшими лицо морщинами щетинистом лице заставили его снова закрыть рот, как выброшенную на берег рыбу. Он, по всей видимости, предвидел подобную ситуацию, но так и не нашел к ней необходимого подхода и сейчас стоял, без продержки, слушая озлобленный низкий голос обиженного жизнью воина. - Мы, по твоему, без дела каждый день едим свой хлеб, юный казначей? Мы - те, кто своими силами искореняем нечисть, о которую такие как вы боитесь марать свои белые руки! Без нас инквизиция не была бы тем, чем она является – настоящей силой, способной сдерживать натиск сил нечистивых. И ты, юный казначей, хочешь отнять у нас то самое оружие, с которым мы защищаем эти стены, этот град и эту страну? Мрачные воины, в немом согласии последовали примеру Клода, уставившись Вирконту в лицо. Наставник молчал. - Могу я узнать ваше имя, уважаемый… Казначей не нашелся с подходящим словом, но Клод избавил его от дальнейшей необходимости хмурить едва видные светлые брови. - Мое имя Клод. - Так знайте же, Клод. Я хотел бы вас… - снова подбирая слова, непривыкший выступать на собраниях Вирконт глядел своему оппоненту прямо в мрачные глаза, - Я хотел бы вас заверить, что никогда не смел и не посмею мнить так неподобающе о вас и вашем ремесле. Я лишь отражаю факты. А факты таковы, что… - Что казна снова истощается на «нужны» тыла. Гогот поддержал Клода, но тот и бровью не повел, оставаясь решительно серьезным. Невозмутимость прямого и, несколько по-женски утонченного лица его собеседника выводила старого воина из равновесия, возмущая где-то в глубине его черствого сердца чувство справедливости. Как такой как он, в жизни не покидавший мирных стен, мог оглашать такие предложения? - Что казна не способна поощрять нынешние амбиции военных. Твердый отпор молодого казначея поразил большинство из присутствующих. Со своего места вновь поднялся наставник, сводя на нет дальнейшее развитие спора. - Я вынужден согласиться с братом Вирконтом. Я собственнолично посещал казну и видел нынешние подсчеты. А потому, с вашего позволения, постановляю о начале жесткой военной экономии. Заседание на том и закончилось. Выходя из тошнотворно душной залы, прочь из стен монастыря, Клод ощутил жуткую злобу. Поспешно цепляя крючковатыми пальцами пояс с оружием обратно, а надлежащее ему место, он не ощутил как обыкновенно никакого облегчения. Жалкий белокурый выскочка, чертова тыловая крыса… - Простите мне мою дерзость, но я вынужден был поступить, как поступил… Клод. Воин остановился, так и не накинув на свою курчавую черную голову капюшона. Он волей неволей обернулся к молодому казначею, нагнавшему его в безлюдном проулке меж стен монастырских келий. Клод собирался в конюшни, навестить своего старого коня, Рядого, чтобы хоть как- то в хлопотах с ним позабыть сегодняшний совет, но, будучи настигнутым, потерял всякое желание к любому обществу. Тем более к обществу юного казначея. Он еще смеет называть его имя… - Это ты прости мне мою несдержанность. Прости, что не стал молчать, когда решался вопрос боеспособности всего ордена. Вирконт просветлел, без улыбки, глазами, как это могут делать люди молодые, еще полные жизни и надежд. Куда такому разбираться в делах обеспечения? Он, как мыслил Клод, даже крови то за свою жизнь повидать не успел. - Я не хотел бы, чтобы наше с вами знакомство закончилось так… неподобающе. Знаете, я не хотел бы иметь вас в своих врагах. И, если мне будет дозволено, смею выразить свою надежду на наше мирное сотрудничество в дальнейшем. В совете, как я успел заметить, ваш голос имеет силу. - Нет тут особой нужды в дальнейшем общении. Да и где же нам видеться далее, кроме как не на следующем совете. Я, знаешь ли, человек не «домашний», мне некогда штаны за бумагами просиживать. Ну а ты, коли мнишь что тебе по силам быть мне врагом или другом, не заблуждайся. Я лишь хочу блага ордену. Клод говорил сухо, неспешно, как говорят с людьми наскучившими. Но Вирконт не торопился уходить, напротив, видимо собираясь плешь проесть своим странным взглядом. Он изучал Клода, как изучают монастырские реликвии послушники. Его истертые высокие сапоги, старые вещи, легкий, выцветший, не по погоде плащ, его меч у пояса, длинный, необычный для здешних краев, видимо, заслуженный в бою от мертвого соперника, и в конце концов, его лицо. Укрытое легкой щетиной, неухоженное, осунувшееся. Ему было около двадцати восьми, но выглядел он лет на семнадцать старше юного казначея. Сутулый, сухой но, несомненно, крепкий и безжалостный. Как и подобает воину. Говорят, в свое время он отказался от титула и собственных земель, отрекся даже от своей фамилии, может быть стремясь забыть что-то, надежно скрытое в памяти. Трагедию давних лет. Говорят, его родную деревню выжгли на его же глазах лиходеи, когда ему еще не было и девяти. Он видел смерть в годы, в которые еще не силился отнять чужую жизнь. Может это привело его к стенам ордена? Много слухов ходило про Клода, и мало чему из них Вирконт был склонен верить. Но любопытство в нем брало верх. - Вы, стало быть, всегда вооружены? Говорят, что вы не знаете себе равных на поле боя, один из опытнейших инквизиторов, предпочли открытый бой пыточным залам. Вирконт утих, наблюдая за неторопливыми хромыми на левую ногу шагами и чувствуя, как пересохло у него во рту. Клод подошел к нему почти вплотную. От него пахло дорожной пылью, сырой грязью и чем-то резким. А веяло лишь угрозой. Лицо старого воина мрачно, глаза ясны. - Я, к твоему сведению, хоть и отрекся в свое время от пыточного ремесла, смыслю в нем не хуже многих. Клод почти молниеносно схватил мальчишку за тонкую шею, крепко смыкая пальцы. Его хватка до последнего была решительной, но он не собирался в самом деле убивать настырного юнца. Не хватало еще утратить свое положение в глазах ордена от легкомысленного убийства «брата». - Будешь стоять у меня на пути, и я не раздумывая покажу тебе все, на что я способен, белокурая нимфа. Путайся под ногами у кого бы то ни было другого, но не смей мешаться мне. От паренька веяло легкостью и отсутствием опыта, он выглядел испуганно, будто в самом деле только что готов был распрощаться с белым светом, открывал и закрывал бледные губы, как рыба, выброшенная на берег. Не глядя на него боле не минуты, Клод расцепил нагревшиеся о чужую горячую шкуру пальцы, развернулся и зашагал угрюмо прочь. Он чувствовал взгляд в свою спину. Вирконт стоял, ощущая неустойчивость в подкосившихся ногах. Слегка растирая горящую шею, судорожно вдыхая воздух, казначей оперся о каменную стену рядом с собой. Его странное выражение лица никто не мог сейчас видеть – улочка была пуста, а окна келий выходили на другую сторону. Он еще очень долго стоял тут вдыхая холодный воздух ртом и кривя брови в жалостной гримасе. Он видел переполненное злобой лицо Клода пред собой и мнил его самым прекрасным из лиц, какие ему только доводилось повидать за свою короткую жизнь. Оно обличало лишь ненависть к нему, к Вирконту, но тому и ненависти было достаточно. Грубые черты, пламенный взгляд, беспощадная рука, привыкшая отнимать чужие жизни. Отточенные движения, экономия на этой незапланированной стычке сил. Предусмотрительное отступление тогда, когда мир стал уже было мрачнеть в глазах у задыхающегося недруга. Все было почти совершенным, почти идеальным. Тая в себе странные, мутные предчувствия, вошел Вирконт нетвердым шагом за порог собственной тесной кельи. За свои восемнадцать с лишним лет еще ни разу не раскрыл своих грешных для общества стремлений, добился высокого титула в сильной общине, расположил многих к себе, сумел удержаться на плаву в непростое время. Он был для других в ордене не более молодого незнакомца, всего пару недель назад объявившегося в стенах монастыря. Все шло так, как того требовал план. И вот сейчас… Сейчас он снова был очарован. Эта отвратительная, почти тошнотворная красота. Он ненавидел себя за поклонение ей, но не смел отказать себе в удовольствии пойти сегодня вслед за ней, подчиниться ее жестокой воле, оказаться униженным и вновь ей покинутым. Сегодня он увидел Клода впервые. И не мог не ощутить странного предчувствия. А потом, когда тот подал голос, когда прилюдно заставил всех усомниться в весомости слов казначея. Потом Вирконт снова попался в липкую паутину влюбленности. Он таил свои предпочтения, всегда. И сейчас их утаит. Переждет наплыв ощущений, перетерпит влечение и снова станет нормальным. Избежит суда общества и, тем более, смертельного суда ордена. Всего ничего – переждать. Главное – достичь цели, а это увлечение ничего не стоит. Забыв закрыть дверь на ключ, тяжело опустившись на твердую узкую койку, Вирконт шумно выдохнул, прерывая тишину. За окном стоял беспросветный мрак, в комнатке стояла прохлада, обернувшаяся вскоре холодом. Но Вирконт не ощутил его объятья, не накрылся одеялом, продолжая все так же лежать. Молодое тело зудило, словно противясь строгому разуму. Одежда теснила каждое движение вздымающейся от дыхания груди. И, снова и снова, он видел перед собой тот взгляд. Какое отвратительное блаженство приносило это воспоминание… О если бы только мир не был так однозначен, если бы только порядки были другими. Какие глупые мысли приносило одно лишь желание. Как трудно было стерпеть порывы в минуту их силы. Дверь отворилась, на пороге стоял какой-то монах, примерно одних с казначеем лет. Видимо, с чьим-то поручением. Он толи забыл постучаться, толи рассчитывал на добродушный прием в поздний час, однако почти застал владельца комнаты врасплох. С озадаченным вытянувшимся лицом незнакомец оглядывал келью, видимо удивленный отсутствием в ней Вирконта. Но Вирконт был здесь. И готов был принять подаренного судьбой гостя. Глаза монаха помутнели, он спокойно прошел за порог, прикрыв за собой дверь, положил свиток с чьим-то поручением на столик у правого конца комнатки, рядом с окном, и, склонив голову, притих. Объятья молодого казначея, в эту минуту явившегося точно из воздуха перед ним не возмутили его, не вызвали ни доли удивления. Он был пойман с тех пор, как открыл проклятую дверь. И теперь, когда сквозь пелену зыбкой жизни убывала в его суховатом молодом теле кровь, он не мог двинуться с места.