Неправильный

Клод сидел во дворе, взглядом упершись в отполированные несчетным количеством сапог камни под ногами. Уже месяц, как не позволено было ему и его собратьям покидать стены монастыря «во избежание конфликтов». Столько времени прошло, что сам черт бы уже сумел проглотить с добрую половину этого мира. Не смея противиться приказам старших, Клод сидел здесь день за днем, в эти дни поста голодный и, как никогда, злой. Его товарищи сегодня утром клялись выловить ставшего в одночасье многим врагом Вирконта избить мерзавца до полусмерти. И он бы присоединился к ним, быть может… просиди он на этой скамье еще пару недель. Но сейчас его личное чувство гордости еще пока не дало бы ему опуститься так низко, чтобы сбавлять свою злобу на малолетке. Про Вирконта стали распускать разные слухи, по большему счету такие же лишившиеся ремесла воины, как Клод. А сам казначей теперь редко покидал свою келью, одному Богу было известно, чем он там занимался. Быть может и переписывал ценные бумаги, как человек, смыслящий в грамоте, а может и просто укрывался там от злости толпы бездельников, какими в одночасье стали добрая половина инквизиторов ордена. Клоду бы было, по большему счету, все равно. Если бы сегодняшним утром у него не отобрали его меч. Сказали, мол, побудет в оружейной, «до лучших времен». Его Кровоглот должен был теперь разделить участь оружия прочих, ржавея и тупясь день ото дня среди сырости, без дела, так еще и покинутый хозяином? Ну уж нет. У Клода зрел собственный план. Он не стал бы рисковать избиением казначея, навлекшего на него и его собратьев такое лихо. Но он находил, что насилие будет в этом вопросе верным решением. Никогда еще вне стен совета слова не решали важных вопросов. Всему весомым подспорьем становилась сила, и любой спор не решался без ее участия. Только вот не та сила была нужно Клоду этой ночью, что способна превратить молодое лицо казначея в алое месиво, а та, что могла преломить его душу, заставить его подчиниться воле озлобленного большинства. Не зря зарекся при последней с мальчишкой встрече Клод, что неплох он в пыточном ремесле. Он способен сделать все так, что под одеждой и не видно станет. А сам мальчишка никому жаловаться не побежит – слишком гордый. Не сказал же никому про тот раз, с удушением, значит и здесь промолчит. А если и раскроется – не велика беда. Клод достаточно благих дел совершил на пользу ордена, чтобы ему простили такую незначительную шалость. Да и старые товарищи за него поручатся. А стало быть, этой ночью Клод добьется отмены глупого приказа. То, что оружие конфисковали по подсказке казначея, не вызывало в воине никаких сомнений. На днях об этом с одобрением отзывались старые крысы из его отдела, и пара купцов не забыла обронить эту весть в народе перед отъездом. Вот и допрыгался со своими советами Вирконт… Стало быть, не послушал совета Клода, так и перешел ему дорогу. А если бы ни это глупая конфискация, черт бы его побрал! Не один час прошел, прежде чем Клод поднялся со своего места. Было уже темно, вдали у врат монастыря и у смотровых башен мелькали огни. Горели свечи и в кельях. Пробираясь впотьмах к нужным дверям, Клод щурился, не допуская ни тени сомнения. Ему необходима была стойкость, ежели он собирался довести дело до конца. И стойкость эту он быстро обрел, вспоминая о недремлющих силах, что сгущались там, за воротами обители. О силах, которые его святым долгом было истреблять. И сейчас его долг перед дарованной когда-то самим Богом жизнью возрастал и множился. И все по вине молодых амбиций какого-то мальчишки. Стучась в его дверь, Клод был уже свершено хладен и трезв мыслью. В сумке, перекинутой через плечо, было все необходимое. Он не собирался искать изощренных путей – из всяческих существующих орудий, таящих свои ужасы в подвалах монастыря, он прихватил только зажимы и старый кинжал. Боль будет его союзником а решимость – лучшим приемом. Молокосос со страху наобещает всего, что ему, Клоду, нужно и ненужно, лишь бы избежать боли. Но прежде, боль эту Клод ему все же учинит. Это станет ему хорошим жизненным уроком. Дверь открылась не сразу, в замке поскрежетал ключ. Не задав ни одного вопроса, непредусмотрительный Вирконт проявил величайшую глупость. Дверь отворилась и Клод, с порога, за место подобающих товарищам приветствий, укрыл ладонью чужой рот. Не хватало еще разбудить всех в округе его криками. Вирконт был больше чем удивлен. В его тесной комнатке посреди ночи, оторвав его от работы, появился тот, кого он тайно больше всего жаждал видеть. Но далеко не с благими намерениями. Цепкой хваткой, как и тогда, впервые, он сдавил ему челюсть, де давая кричать или же говорить. Его холодные глаза, как и тогда, были беспощадно холодны, не давая казначею не представления о целях и намерениях воина перед ним. На самом деле, он ждал. И даже добивался этого визита. Он сам прекрасно понимал, к чему приведет его рвение в вопросах, его не касающихся. Но ничего не мог с собой поделать. Да, это не входило в его обязанности, это даже не касалось его задания. Он пошел на поводу у своей жажды, и теперь пришло время расплаты за слабость. Клод оттеснил его внутрь комнаты, закрывая зверь кельи на удачно оставленный в замке ключ. - Издашь хоть звук и распростишься со своими связками. Его сухой шепот своей не скрытой угрозой был почти чарующим, подобный заклинанию. Вирконт молчал. Молчал, пока его толчком пригвоздили к стулу, когда ему связывали за спиной руки и привязывали к ножкам стула ноги, пока наточенный нож разрезал на нем одежду грубыми рывками, обнажая грудь, после живот и руки. Сейчас это казалось отчего-то совсем не страшным, только лишь волнующим. Вирконт знал, что Клод не сможет его убить. И оттого ему становилось легко. Пускай все будет так, пускай. Главное, чтобы никто не разрушил этот момент. Только бы никто его не спугнул… и пускай делает то, что считает нужным. Клод сидел прямо перед ним, на корточках. Он грел лезвие ножа от пламени свечи, взятой со стола. Он был как и всегда хмур и мрачен, под стать предстоящим ему делам. - Я дал тебе совет, но ты пренебрег им. Я был вынужден преподать тебе урок. Ты ведь знаешь, зачем я здесь? Клод повязал полоску ткани, некогда бывшую частью рубахи казначея, дабы тот не мог говорить. Вирконт и не собирался кричать, зная, что тогда его тут же лишат сознания. А ведь тогда он сам все разрушит. Он покорно молчал, лишь кивнув в ответ, слегка хмуря белесые брови, словно озадаченно. Его прямые волосы до плеч растрепались и жутко мешались, перекрывая левому глазу обзор. Фигура перед ним, освещенная свечой, так же смотрела прямо на него, сверкая черными глазами. Он был похож на зловещую собаку, которая вот-вот должна была показать свой оскал и готовилась к прыжку. - Вот как мы поступим, Вирконт, - голос его был тих, и в эту минуту насмешлив, - Завтра же ты вернешь все на свои места. Все в ордене станет так, как было до твоего прихода, при любезнейшем твоем предшественнике, брате Себрие. Завтра же самого утра ты направишься к наставнику и убедишь его переменить свои взгляды. А сейчас, уж прости меня, но ты должен будешь понять, что за каждые поступки должна быть своя плата. Сверкнув лезвием, нож в его руке, несомненно раскалившийся от продолжительного соседства с огоньком свечи, приблизился к животу молодого казначея. Но тот не глядел на оружие, не смел свести взгляд широко распахнутых глаз с грубого лица напротив. Он даже невольно подался вперед, выпрямившись от пробравшего было его тела холода. Дрожь от колкого жгучего прикосновения стали, а затем и лихорадочное дыхание – Клод неторопливо надрезал чужую кожу, не прерывая сосредоточенного взгляда. Он не собирался отступать. Только лишь не понимал, почему его пленник все еще не пытается кричать от боли. Но времени было еще предостаточно, а надрез – совсем поверхностным. Тяжелые вздохи только забавляли. Вирконт с каждой секундой впадал в отчаяние. Его тело, вновь перестав слушаться рассудок, то ли от учиненной боли, толи от такого необычайного контакта с очаровавшим его человеком, пылало жаром совсем не свойственным для пленников истязателей. Отзываясь на каждое прикосновение руки, сжимавшей его бок, дабы пресечь движение, он, больше не заботясь о том, как он выглядит, хныкал и всхлипывал сквозь горячие слезы и холодный липкий пот. Боль смешивалась своим громадным потоком с толикой наслаждения, превращая пытку в самое настоящее мучение. Будь это не он, Вирконт никогда бы не позволил себе такого поведения. Хоть он и был всего лишь казначеем, будучи еще послушником он частенько получал плетьми, а потому привык терпеть боль, но сейчас это было просто невозможно. О если только он узнает, что именно так истязает молодого казначея, если только заметит… Что тогда будет? Он наверняка попытается его убить. Или, того хуже, просто уйдет и расскажет всем. Расскажет эту маленькую грязную тайну каждому в этом ордене, и его, Вирконта, на следующее же утро унизительнейшим образом казнят. Только бы он не смотрел вниз, куда угодно только не вниз. Можно дождаться конца этой процедуры, когда он уйдет, оставив его прямо так, привязанным к своему стулу. Можно будет дать волю своим ощущениям и, истекая кровью, хуже всякого животного, не имея никаких шансов пошевелиться дождаться конца и для этой, уже куда более личной пытки. Только вот и терпеть больше нет никаких сил. Какое тяжкое бремя быть рожденным неправильным. Клод, по справедливому мнению Вирконта, никогда не испытывал и не испытает подобного. Клод был правильным, и сейчас в минуту замешательства, казался куда более устрашающим, нежели в час своего гнева. Он начинал понимать, что все происходит как-то не так, как должно. Что тело под его рукой движется не так, как должно двигаться тело, ощущающее только боль, что кровь, вытекающая из нанесенных им ран, даже в слабом свете свечи черна и слишком густа. Пред ним вот-вот откроется правда. Сожаления и желания Вирконта – все ничто пред лицом этой правды. Любая мелочь блекнет и уходит, оставляя теперь уже одну лишь боль. Боль не тела. Души. - Ты… Голос Клода почти хрипит от абсолютнейшего удивления. Он отшатывается прочь, воззрившись на чудовище пред собой. - Как такое… Монастырь пробуждает во втором часу ночи набат. Звон колоколов заставляет Клода застыть как каменное изваяние. Пред ним, связанный и, как казалось, полностью беззащитный, сидит вампир. Позади себя, за дверью, Клод слышит крики, голоса, твердящие о нападении, о тварях, пробравшихся в безоружный орден. Но картина перед ним не стремится складываться полностью. Что-то было не то в глазах перед ним. Эти глаза не выражали ужаса, в них крылось сильнейшее сожаление. Будто бы тварь пред ним потеряла в единочасье все, что было ей когда-либо ценно. Он проник в их ряды давно, он носил свои планы и вот теперь должен был торжествовать – на оплот его врага – оплот благословенной инквизиции напали. Отчего он так несчастен?... Зло, которое Клод чуял нутром всю свою жизнь, предстало перед ним впервые совершенно внезапно, таким, каким он его даже не думал увидеть. Вампир перегрыз ткань, что мешала ему говорить, и, кашляя кровью, хрипел что-то почти жалостливым тоном. Молил о пощаде? Смеялся? Просил прощения? Торжествовал? Не имело значения. В руке у Клода был нож, и он знал, как ему поступить. Разбитое сердце Виконта кровоточило его собственной мертвой кровью. Он был готов продать свою проклятую душу, все что угодно, только ради того, чтобы этого не произошло. Случить запланированное чуть позже, будь Клод менее внимательным… Правда не открылась бы, никогда. Он сжигал все свитки с приказами, что посылали ему вместе с едой, он готов был забыть о годах, проведенных с убийцами его народа, готов был даже забыть этого человека, сжимавшего в руке нож. Он ушел бы из монастыря до того, как его собратья разрушили бы здесь все, ушел, полный памяти о прекрасном лице, искаженным гневом. Но теперь он должен смотреть на то, как, занеся руку, инквизитор проклинает его. Это не отвержение, знакомое Вирконту с детства, это омерзение. Чувство, которое невозможно обратить или зачаровать. Это то, что не подвластно ни его чарам, ни самому времени. И он готов пасть от отвращения инквизитора, почти утратив всю свою надежду на иной исход. - Возвратись в ад. Нож, еще теплый, вонзается ему меж ребер, ровно в сердце. Отточенные навыки убийцы не изменили Клоду. Испуская последний вздох, тварь не становится уродливой, не искажает молодое лживое лицо в муках. Она угасает в единый миг, остывает в единочасье. Его мертвый взгляд, полный отчаяния, все еще направлен инквизитору в глаза, все еще ищет в них пощады, но, даже не видя, находит там, в черных стеклах, лишь сладостный покой. Клод счастлив избавить мир от исчадий зла. В ту ночь, он убьет их множество. Тем же ножом, что пронзил сердце Вирконта, мешая его кровь, с кровью его сородичей. И все они в его глазах едины своей отвратительной грязью, все как один в его памяти. Только проклятая и истерзанная душа вампира, истлевая на алой заре, еще томясь в залитой черной кровью оболочке, продолжает помнить единственного среди многих. И, утратив свою надежду, угасает навсегда.