A Fallen Angel // Падший ангел

Я задумчиво провела по воздуху пальцами, очертила силуэт бледного полумесяца и медленно поднесла пальцы к губам. Подушечки небрежно скользнули, будто бы пытались стереть засохшую кровь. Но крови не было. Только сухие, слегка обветренные губы и теплота дыхания, что ложилась на руку или летела дальше, в сторону красно-желтого пятна, созданного ярким фонарным светом. Я стояла одна посреди верескового поля. Щурила глаза и смотрела по сторонам, потому что раньше никогда не посещала этого места. Небо здесь казалось таким огромным, а звёзды едва напоминали те, что я вечерами наблюдаю из окна своей спальни. Они были больше, темнее. Словно чёрные дыры — о них я когда-то читала вслух, но это было так давно. Да и я тогда была другой, слишком юной. Странно, что я не видела чёрных звёзд близ дворца, и в лесу, и на лугах, но вижу их здесь. Может быть, я была невнимательной? Припоминаю, что монахини в Лоншанском монастыре называли эти звёзды «падшими ангелами». Они говорили, что пожилые крестьяне знают о них массу легенд, но мне удалось разузнать только одну и то всего пару строк, которые рассказала настоятельница во время моей жизни при монастыре: «Дитя моё, — говорила она, заплетая мне на ночь волосы, — как появятся на небе белые звёзды, зовите их «ангелами», но увидите во тьме чёрные, окаймленные кровью, — добавьте «падшие». Лишь станут светить последние, не бойтесь мёртвых, Мария, а страшитесь живых. Помните следующие мои слова, как памятуете воскресную молитву: как только первый «падший ангел» зардеет и станет гаснуть, воплотится зло в человека и будет он сеять по миру скорбь». — ...и будет он сеять по миру скорбь, — повторила я про себя, глядя в туманную и почти неразличимую для глаза даль. — Неужели когда-нибудь в предсказаниях говорили о счастье? Внезапно мой четвероногий спутник, именуемый в конюшне Лютик, резко топнул копытом и двинулся вперед. Я чуть не уронила поводья. Он медленно, бесшумно повел меня за собой, так, словно я его лучший друг и соратник. Поначалу я покорно шла за ним, однако мы отходили всё дальше и дальше. Я боялась, что в этой кромешной темноте потеряю тропинку и не успею вернуться в замок до нужного часа, потому стала противиться. Лютик не слушался и тоже противился мне. — Стой! Нам нужно назад, иначе мы потеряемся. Лютик! Там грязно и мокро. Я сейчас измажу подол платья! Стой! Пррр... — я упрямо тянула его назад. Он еще пару минут сопротивлялся и в конечном итоге остановился. Я облегченно вздохнула, но, подняв глаза, чтобы осмотреть тот склон, к которому мы пришли, увидела сотню движущихся огоньков. Это были люди, много людей. Они поспешно спускались вниз. Я уже различала их голоса, чавканье мокрой травы у них под ногами. Первые из идущих напевали непонятные слова, последующие отбивали ритм руками. Я быстро потушила свечу в фонаре и спряталась в рядом стоящей хвое. Её ветки свисали слишком низко и росли слишком густо, чтобы кто-либо смог меня разглядеть. Чуть отодвинув колючую ветвь, я стала наблюдать, как сходятся люди. Через пару минут у подножья склона собралось столько народу, сколько я видела только в зажиточных, богатых на землю и урожай деревнях. Однако эта толпа едва напоминала мне сельских жителей. — ...это не больно? — я услышала лишь обрывок вопроса, с которым обратилась к отцу маленькая девочка. Она стояла в пяти шагах от меня; она дрожала, и слова её прерывались монотонным постукиванием зубов. — Замолчи! — отец дернул её за руку. Девочка в испуге согнулась, опустила глаза. Я заметила, как скатилась по неумытой щеке одна слеза и как она глотнула её, чтобы никто не заметил. Меня томила жалость к ребенку, но что я могла сделать? Даже если бы я попыталась выйти в толпу, то не смогла бы с ней слиться. Люди здесь были одеты в сами лохмотья. Меня же грел плащ, а под ним пряталось пышное, далеко не крестьянское платье. — Что вы здесь делаете? — я в ужасе схватилась за сердце, когда мужской голос шепотом обратился ко мне. — Господи, Баш, вы напугали меня до смерти. Как вы... — но он прервал мой вопрос. Себастьян приблизился ко мне и наклонил голову так, что я тут же приготовилась выслушивать массу упрёков. — Меня больше тревожит, как вы очутились здесь. Ехать сюда одной, еще и в такую ночь, Мария! Он сверлил меня взглядом, временами поглядывая на толпу за моей спиной. Его глаза горели, отражая свет факелов, что струился сквозь хвою. Лицо было напряжено, немного сердито, но я едва ли боялась его гнева. Баш часто злится, когда я делаю что-то дурное, но обычно усмиряется, когда объясню причину. — Я слышала здесь недалеко есть целебное место. Многие женщины ездили сюда, когда не могли зач... — мне стало неловко, но он понял, что я имела в виду. — Кухарки рассказывали, что если стать в центре круга, который создали деревья, то есть там, — как это странно — где сейчас стоят эти люди, Бог дарует человеку то одно, о чём он его попросит. — И вы сбежали из замка, чтобы прийти сюда? — Когда нет иной надежды, мы верим в ту, которая оказалась у нас под рукой. Баш опустил глаза. Он чувствовал себя пристыженно. И хотя, я знала, он сочувствовал мне, однако он не мог ощутить того отчаянья, той тяжести, которая изо дня в день томит женщину. Себастьян взял поводья Лютика из моей руки. Как и следовало ожидать, он больше не сердился за мой поступок. К тому же, знала ли я, что сегодня какая-то особенная ночь. В моем расписании это всего лишь ночь с понедельника на вторник и ничего больше. Не успела я приоткрыть рот, чтобы спросить Себастьяна о его пребывании здесь, как яростные возгласы народа перебили меня. Я выглянула в щель меж двух веток. Баш отодвинул одну и тоже беспокойно взглянул. Люди кричали всё громче. Они топали ногами, кланялись, а после поднимал руки вверх. Делала это и маленькая девочка, ступая босыми ногами по влажной траве. Отца едва волновало её здоровье, ведь хотя на дворе и была весна, однако деревья еще только начали распускаться, а молодая трава лишь прорастала сквозь прошлогоднюю. — Что они делают? — я посмотрела на Себастьяна. — Похоже на ритуал. Возможно, призывают каких-то богов, чтобы победить в битве за украденную землю. Или же просто молятся. Мало ли горя у людей, Мария? — Они язычники? — Нет, я не слышал их языка. Да и их ритуал мне непонятен. — О, Господи, Баш! Себастьян дернулся от ветки. Я попятилась, сжав дрожащие на груди руки. То, что я увидела, еще долго стояло у меня перед глазами. Долго роились искры и дым, и пепел. Люди, секунду назад тянувшие руки к небу, умолкли, приблизили шустрое пламя факела к одежде, что еще не успела протереться на их теле до дыр, и подожгли ткань. Они безропотно отбросили факелы в сторону, словно какую-то палку, которую я обычно бросаю Стерлингу, играя с ним. В это время огонь уже испепелил почти всю их одежду. Теперь он «играл» с кожей. Жег ноги, после живот, руки и грудь, а под конец перешел на шею, лицо и волосы, превращая последние в трепещущие от жара огоньки. Как часто я слышала от юных девиц, что они любят наблюдать, как догорают свечи, но есть в том таинстве что-то ужасное, ибо так же равномерно, порой отбрасывая искры, догорают люди. Мне казалось, что всё вокруг превратилось в какой-то сплошной пожар. В ушах шумело, перед глазами стояли блики от яркого пламени. Словно эхом кричали для меня одни: их голоса то возвышались, то падали, пока вовсе не умолкали. Будто в тумане извивались на земле другие: они качались с бока на бок, пытаясь затушить полымя, но умирали раньше, чем успевали это сделать. Третьи же гордо стояли в огне, хотя глаза их были полны слёз, а лица заливались потом. Я настойчиво отбрасывала мысли о босоногой, неумытой девочке, что не смела даже заплакать в последний раз. И она там. Догорает за пять шагов от меня, когда я стою и смотрю, не в силах выйти наружу и успокоить её перед смертью; сказать, что видела, как за ней прилетели ангелы. Я не знала, как отреагировал на произошедшее Баш. Только слышала, как он глубоко, прерывисто дышал за моей спиной, и чувствовала, как прикасается его горячее дыхание к моему затылку. Я в ужасе обернулась и посмотрела на него. Он ничего не сказал. Лишь рассеяно обвел глазами мертвые тела и рдевшие на почерневшей коже пылинки. — Я мог бы помочь им, — спустя пару минут едва слышно произнес он. Себастьян с трудом отодвинул ветвь хвои, что теперь была усеяна пеплом, вздохнул и покачал опущенной головой. — Вы не могли, — ответила я. Мне всё же хотелось думать, что голос прозвучал твердо. В любом случае я старалась напрячь связки так, чтобы ни единый звук не дрогнул. — Он знает, что говорит, миледи, — рядом с Башем, словно из ниоткуда, появилась стройная темноволосая женщина. — Это он приказал им сжечь себя.

***

Я не совсем верила обвинению, которое выдвинула против Себастьяна неизвестная мне женщина. Кто она, что она, откуда знает его и как нашла нас, когда мы спряталась так надежно? Быть может, это она сама заставила людей поджечь себя или же люди по своей воле принесли себя в жертву ради чего-то? Эти вопросы я могла бы задать ей, будь у меня развязан рот и рядом шли королевские стражи. Но рядом шел только Баш, ведя лошадь, на которую он усадил меня по приказу и связал руки. Я смотрела на него сверху вниз. Он не глядел на меня. Следовал женщине, которая освещала путь фонариком с маленьким, бледным огоньком. Когда мы немного отстали, потому что Лютик решил напиться воды у ручья, я толкнула Баша ногой. Он вопросительно поднял глаза. Я кинула взгляд на руки, потом на него, прося развязать узел. Веревки до того стянули запястья, что я чувствовала, как щиплет под ними кожа и как они натирают её до красноты и крови. — Я могу только ослабить, — сказал он. Баш потянулся ко мне и чуть расправил узел. Кровь бурным потоком хлынула к занемевшим пальцам. Когда Себастьян стал вторично растягивать усердно связанные веревки, я ни на минуту не спускала с него глаз. Выжидала, когда же он развяжет их окончательно и поможет мне сбежать, вернуться в замок к Франциску. Он знал так же, как я, что лучшего момента, чем сейчас не найти: женщина только что скрылась у нас из виду. Однако Баш, встретив мои переполненные надеждой глаза, тут же отвел свои. Он снова взял коня за узды, с силой потянул его за собой. Мы пошли дальше тонкой, извилистой тропой. Я закрыла глаза, не представляя, что со мной будет дальше.