A Fallen Angel // Падший ангел

Я проснулась от жуткого воя, что создавал ветер, пролетая между железными решетками в небольшом окне близ потолка. Единственный факел давно погас. Темница стояла в глубоких сумерках. Краешек луны — сколько же я проспала? Я ведь пришла сюда днем, а уже ночь — трусливо заглядывал в помещение, бросая тонкий луч на замочную скважину. Отодвинувшись от спящего Баша, который неподвижно лежал на плаще, я поднялась и попыталась выглянуть в маленькое окошко. Что там за ним? Может быть, пропасть, а может равнина, степь, бурлящая река? Но сколь отчаянно я не пыталась стать выше, сколь не силилась подняться на окоченевшие кончики пальцев, которые лишь нагревшись перестали покалывать, ничего не вышло. Я раздосадовано уселась на плащ, где несколько минут назад дремала, свернувшись калачиком, возле Себастьяна. — Там должны быть поля, поросшее вереском. Я обернулась, услышав слабый прерывистый голос. — Поля? Откуда ты знаешь? — мне не хотелось говорить ему «вы», ибо в камере мы на равных условиях. Кроме того, никто ничего не услышит и не сможет осудить королеву за вольность, и уж тем более не припишет разговору на «ты» какой-то загадочный смысл. Баш попытался подняться на локти, жмурясь от боли и стискивая губы так, что свежие раны от предыдущих таких же укусов начали кровоточить. — Не вставай, — я коснулась его потного лба, — у тебя до сих пор жар. Баш сбросил мою ладонь. Он опять начал подниматься на локти, желая передвинуться ближе к стене. Когда ему удалось приподняться, он бросил на меня быстрый взгляд и с трудом процедил: — Я знаю, потому-то и хочу подняться, чтобы опереться на холодную стену. Так мне станет легче. Камень остудит жар. Я недоверчиво покосилась на Баша. Он продолжал опираться на локти до того напрягая пресс, что царапины снова налились багровой кровью. — Ладно, если ты так считаешь... Я помогла ему сесть. Себастьян с облегчением прислонился к стене, запрокинув голову. От этого движения порезы на шее расширились, а по их краям выступила разбавленная потом кровь. — Тебе бы лучше не шевелиться, — мягко посоветовала я. Он проигнорировал мой совет, сделав вид, будто вообще ничего не слышит. Я слегка кивнула себе самой, принимая его равнодушность к моей заботе, перевела взгляд на окошко, а после принялась греть ладони, дуя в них горячим воздухом. — За этой темницей вересковая пустошь. Когда-то давно я проходил там, — заговорил Баш. Мне вспомнилось, какой бархатный вереск я видела на своей земле в Шотландии. — Но толку нам оттого, что за стеной? Отсюда мы выйдем только через дверь и только на четвертование. И всё же говорил Себастьян с трудом, но говорил. Наверное, он пытался заткнуть ноющую боль разговором. У меня едва хватало сил, чтобы смотреть на него. Его внешний вид вызывал у меня отвращение, которое я из вежливости от него утаила. Хотя иногда мой дух действительно не выдерживал. Тогда приходилось отводила глаза, дабы сию же минуту не вырвать. Нечего и говорить, выглядел Баш ужасно: бледный, местами желтый, местами фиолетово-синий. В полумраке отчетливо прорисовывались его посоловевшие от жара глаза, а зрачки… зрачки напоминали два маленьких уголька, измученных столетней дорогой. Мне никогда не приходилось видеть его таким. Даже внешность больных чумой не приводила меня в такое замешательство, как образ Себастьяна. И что самое страшное, человеку, который выглядит так, как он никогда не желаешь помочь. Начинаешь считать, будто он сам виновен в своих страданьях, будто ему дано по заслугам. — Мы обязаны как-то выбраться, — неожиданно твердо сказала я, оглядывая темницу или точнее то, что можно было в ней разглядеть без освещения. — Надеяться на другого стража, который не в сговоре с Дельфиной и признает во мне королеву, не имеет смысла. Должен быть какой-то иной выход, что-то еще... — Что? — раздосадовано и даже слегка возмущенно прервал Баш. — Ты засадила меня, а теперь и себя в такую камеру, из которой нет выхода. — Ты заслужил куда больше, чем эта камера. — Сколько я должен повторять, чтобы ты, наконец, услышала? Ни я, ни Дельфина не причастны к смерти Франциска. Твой муж, мой младший брат долгое время болел. Неужто ты считаешь, что лишь тебе одной больно и горестно от его потери? Себастьян закашлялся, синея от раздирающих грудь порывов. Пот выступил на его вздувающихся висках. Я подала ему влажную тряпку, предварительно смочив в воде с оттенком крови. Пока он протирал лицо, я вспомнила, с каким трепетом и заботой Баш не так давно отодвигал балдахин и смотрел на умирающего Франциска. — Как я могу тебе поверить? — я впервые засомневалась в своей правоте относительно смерти Франциска. — Где доказательства, что-нибудь? — У меня есть только мое слово, — он выждал паузу, глубоко дыша, и перевел взгляд на меня, — но оно ничего для тебя не значит. Не напоминай мне, я знаю. — Ты заставил меня относиться к тебе так, Баш. Не моя в том вина, что своими поступками ты отвернул меня от себя. — А ты своими отвернула меня от тебя. — Что ты хочешь сказать? — Ничего, — он отложил тряпку и, печально посмотрев на меня, закрыл глаза. — Спасибо, что помогла, когда Дельфина издевалась надо мной. Однако твоя ненависть ко мне сейчас должна возликовать, ибо я скажу, что терплю подобное очень часто. Но моя ненависть к нему далеко не ликовала. От услышанного лицо исказилось в страхе и удивлении одновременно. Стало быть, Дельфина всё же имеет какую-то власть над ним, раз он терпит подобное отношение. Баш застонал. — Тебе очень больно? — спросила я. — Сносно, — ответил он, не открывая глаз. — Давай я еще протру царапины? Станет легче, — я уже подняла тряпку и прикоснулась ней к запястью его левой руки. Себастьян вырвал руку из-под мокрой ткани. — Не прикасайся ко мне. — Но раны... И я уже прикасалась к тебе, когда освобождала от кандалов и когда протирала царапины в первый раз. — Более не прикасайся. — Прости, — я потупила взор и отложила тряпку, — я не знала, что тебе неприятно. — Я уже не так слаб. Больше нет нужды проявлять ложные сочувствие и заботу, полагая, что у меня есть какой-то план, какой-то ключ, какой-то магический способ спасти не только себя, но и тебя от этого проклятого четвертования. Я говорю тебе – выхода нет! Я не имею ни малейших сил, ни малейшей идеи. Извини, но я не освобожу тебя от твоего же наказания. Себастьян задел меня и, стиснув кулаки, я приблизила свое лицо к его, чтобы он хорошо меня видел. — Мои чувства были не ложными, — я процедила сквозь зубы, — и уж прости, что мне действительно было тебя жаль.

***

Внезапно я услышала, как с иной стороны двери вставили ключ и провернули его в замке. Себастьян открыл глаза и так же уставился на дверь, верх которой теперь освещало восходящее солнце. Хотя оранжевое светило уже заглядывало в маленькое окно, камера, как прежде, находилась в глубоком полумраке. Наверное, ее специально построили так, чтобы даже самый яркий луч не осветил стены и чтобы пленники, сидящие здесь, не забывали, что их судьбы ожидает только бесконечная темнота. Мы переглянулись с Башем, когда железная дверь с тяжестью отворялась. Этот взгляд, посланный друг другу, словно спрашивал: «Что, так скоро?». Я в испуге сжала его ладонь, однако после ощутила, что его пальцы неподвижно лежат. Себастьян не сжал мою руку в ответ, и я моментально вспомнила, что обещала не прикасаться. Убрав ладонь, я впилась пальцами в плащ, точно это могло бы приковать меня к нему и к земле, и когда страж скажет «поднимайся!», то я бы сказала, что попросту не могу. — Вы живы! Господи, как я волновалась, — Грир подбежала ко мне и бросилась обнимать. — Я обыскалась вас! Расспрашивала каждую служанку, пока одна не сказала, что видела, как вы шли в сторону темниц. Знаете, я побывала во всех камерах! — она рассмеялась. — Это жуть, Мария! Пришлось взять нескольких ваших людей, чтобы было не так страшно. И вот, под утро, я всё-таки вас нашла. — Как тебя впустил тот страж? — всё еще глядя на нее сверкающими от радости глазами, спросила я. — Какой страж? — Тот, который возле входа в темницу. — Ох, моя милая... — Григ помогла мне подняться. — Похоже, его отравили. Мы нашли его мертвым около входа. — Наверное, он слишком много знал, — послышался мужской голос снизу. — Кто там? — Грир бросила на меня испуганный взгляд. — Это Себастьян. — Себастьян? Но почему он здесь? Я замялась. Я решала в уме нелегкую задачу. Мои глаза бегали с Баша на Григ, с Грир на Баша. Сейчас я стояла на раздорожье. Выбор был настолько тяжелым, что я скорее бы выбрала повернуть назад и сбежать, чем решить хоть что-то. С одной стороны всё было предельно ясно: Себастьян стремился сжечь королеву Шотландии, свел в могилу короля Франции и еще половину французского простонародья. Следовательно, он должен поплатиться за содеянное жизнью. С другой стороны всё было туманно, расплывчато, но именно эта призрачная невидимость заставляла доводы проникать в самую сердцевину души. Я чувствовала всем сердцем, что Баш не виновен в смерти брата. Это читалось в его печальных глазах, в его словах, когда он говорил о Франциске. Я помнила ту заботу, с которой он принес мне еду в первый день, когда мы приехали в дом Дельфины и как выудил минуты, чтобы со мной поговорить. В мыслях всплывало его удивленное «это вы?», когда, придя на время в сознание, он увидел меня, ухаживающую за ним. Я прокрутила в голове ужасное: «Твоя ненависть ко мне сейчас должна возликовать, ибо я скажу, что терплю подобное очень часто». От нее; он терпит издевательства от ненавистной мне Дельфины. Я снова перевела взор на Баша. Глазами я умоляла его: «Докажи мне сейчас, что ты ни в чем не виновен». Но он смотрел на меня, как обычно смотрят подданные на королей. Он выглядел таким смеренным, будто уже понял и принял свою прискорбную участь. — Мария? — Грир потеребила меня за плечо и отвлекла от пристального взгляда на Себастьяна. — О, Баш... — протянула я, потерянно глядя на Грир. — Знаешь, это какой-то ужас! Кто-то случайно счел его за цареубийцу, а я, узнав об этом, поспешила освободить его... И, в общем, видишь, как всё скверно получилось, — я ощутила на себе изумленный взгляд Себастьяна. Он даже приподнялся, хотя и не без усилий. — Это всё тот мерзкий страж, Грир. Я потому и спросила о нём, ведь именно он-то и ранил в поездке отравленным кинжалом моего Франциска. Не так давно я приказала посадить виновного вот в эту темницу, но ему как-то удалось засадить сюда Баша и переодеться стражем, а потом ему представился случай засадить сюда и меня. Просто путаница какая-то, честное слово! Грир, иди скорей и позови Нострадамуса. Башу нужен лекарь. Этот убийца еще и посмел нацепить на Себастьяна кандалы! Грир внимательно слушала этот лепет. Кажется, я засыпала ее выдуманными фактами и она, не совсем разобравшись и решив просто поверить мне на слово, согласно закивала. Но остановившись у выхода, она растерянно окликнула меня. Я ощутила, как всё внутри похолодело, но обернулась на ее зов со спокойной улыбкой. — Мария, а как же казнь? Ведь цареубийца уже мертв. Что говорить придворным, народу? У меня отлегло от сердца. — Что ж, его тело всё еще здесь, значит четвертовать можно. А когда спросят, почему он не кричит, скажем, что завязали рот или смилостивились и убили еще до пытки. — Ах, и еще одно... — молвила Грир. Комок опять подкатил к моему горлу и не позволил ровно дышать. — Вы ведь объявляли, что Франциска убило двое людей. — Да, точно... Прошу, Грир, объяви, что королева ошиблась. Я и взаправду ошиблась. Ты же видела, в каком состоянии я была? Я и сейчас... — Я вижу, всё вижу. Вы очень нервничаете, моя дорогая. Вам бы отдохнуть! Не изнуряйте себя, ради Бога. — Да, ты права, ты абсолютно права. Я еще не окрепла, — я криво улыбнулась, стала мять пальцы, то подымать, то опускать глаза, таким образом, изображая свою тревожность. — Эта потеря... Понимаешь, Грир, она выбила меня из сил, — фрейлина сочувствующе смотрела на меня. — Ну всё, всё, долой разговоры о боли. Иди же, иди! Я подожду Нострадамуса здесь.