A Fallen Angel // Падший ангел

Я была там, когда его тело накрыли массивной крышкой из белого мрамора. В ту минуту никто бы не упрекнул меня в чувствительности, ибо я приказала себе держать голову гордо, а спину прямо. Дамы наиграно утирали слёзы, мужчины склонили головы и пристально разглядывали узор на полу. Екатерина, положив руку на мрамор, замерла рядом с гробом. Она была слишком бледна. Пышное лицо ссохлось, глаза впали, губы потрескались от частых нервных покусываний. Никогда я не видела эту женщину настолько слабой, как в тот дождливый и ветреный день. Ладонь ее дрожала, словно от запястья по кисти, а потом вниз вдоль пальцев вытекала сама жизнь. Какое было бы счастье, если бы этот живительный поток проскользнул сквозь щель и исцелил Франциска. Но этого не случилось. Собравшиеся устало расходились. На улице они кутались в плащи и прятали головы от дождя, поспешно усаживаясь в кареты. Кучер трогал, и колона экипажей вяло направлялась по разъезженной грязи ко двору. Там гостей ожидают теплые блюда, крепкое вино, разговоры. Аббатство Сен-Дени опустело быстро. Я задержалась в склепе дольше остальных и зажгла у изголовья мраморной крышки маленькую свечу. Мне так хотелось что-то оставить рядом с Франциском. Что-то такое, что могло бы согреть его, вырвать из темноты. Несколько минут я заворожено смотрела, как трепещет крохотный огонёк. Он слегка наклонялся то вправо, то влево, то поднимался ввысь, словно стремясь улететь в небо. Чёрная шаль скрывала мое лицо, не пропуская исходящий от пламени свет. Да, вот так я прощалась с Франциском. Пусть не громко, пусть не рыдая навзрыд, но в уме я вторила слово за словом. Должно быть, он слышал меня. Должно быть, в ту минуту его душа была близко и, прощаясь, прощала мне всё, что было. — Будьте добры сопроводить меня, — я обратилась к стражу, вырвавшись из липких воспоминаний. Взмахом руки попросила отворить кованую дверь, что вела в подземелье. Когда мужчина трижды повернул ключом в замке и перед нашими глазами возник узкий, длинный и чёрный коридор, я последовала за силуэтом стража, приподняв юбку платья. Всю дорогу я пыталась не думать о том, что слева от меня сотни других дверей, стук которых заключенный может услышать лишь только два раза: первый, когда его бросили в камеру, а второй — когда его вывели, чтобы казнить. Потому-то я настойчиво отводила взгляд в другую сторону на глухую стену, где вдоль выступающих камней шустро извивались тени, отбрасываемые пламенем факела. Временами я опускала глаза и смотрела под ноги. Там было сыро, мокро, витал запах плесени и вековой гнили. — Вы кого-то ищете, Ваше Величество? — спросил страж. Он до сих пор называл меня «Ваше Величество», как и все остальные, хотя на моей голове осталась только корона Шотландии. — Да, несколько дней назад я приказала отвести сюда двух людей и запереть их в самой дальней и самой ужасной темнице. Отведите меня к ним. — Женщина и милорд... — страж осекся, — заключенный по имени Себастьян, брат покойного короля? — Да. — Мы уже близко, — добавил стаж, когда мы спускались по винтовой лестнице. После мы несколько минут виляли такими же узкими коридорами, сплетение и повороты которых походили на таинственный лабиринт. Наконец мы очутились возле высокой железной двери. Она была оббита шипами и не имела даже окошка. — Желаете войти? — сопровождающий искал ключ среди большого количества разнообразных ключей. — Если это возможно, — я больше не была его королевой и отчетливо понимала, что любезности ради мне стоит хотя бы спросить разрешения. — Одну минуту. Страж отыскал необходимый ключ, провернул в замочной скважине и несколько раз с силой дернул за ручку. Дверь медленно отворилась. Я неуверенно ступила во внутрь, сомневаясь, готова ли снова встретиться со своими врагами. — Подождите меня за дверью, — обернувшись, мягко произнесла и слегка улыбнулась. — Они закованы, поэтому вряд ли смогут мне навредить. Разве что ранят колкими фразами, но я уже давно не боюсь таких слов. Страж кивнул и, притворив дверь, остался стоять в коридоре. Я осторожно прошла дальше, повесила факел на стену, а когда повернула голову, то увидела, что его яркий свет отчетливо пал на лица узников. Они сидели на заплесневелых и покрытых корочкой льда плитах. Руки, ноги, шея, живот — всё было в кандалах. Из-под железных браслетов сочилась кровь, ибо во внутренней стороне, где металл касался обнаженной кожи или одежды расположились сотни тысяч мелких иголок. Они не впивались глубоко в плоть, но царапали ее по поверхности. Возможно, глупый подумал бы, что это не такая уж суровая пытка, однако одно дело, когда тело царапает одна игла — другое, когда их миллионы и малейшее движение или хотя бы вдох приводят в действие все иглы сразу. Это ужаснейшая, кошмарная боль. Лицо Баша отражало ее со всей ясностью. — Тяжело, да? — я подошла к пленникам ближе и осмотрела их гордым взглядом. — Именно так, как вы чувствуете себя сейчас, было мне, только вы не видели этой муки. Она была здесь, — я прикоснулась рукой к левой груди, — но теперь там пусто и я не могу вам посочувствовать. Мне не больно от вашей боли. — Мария, мы не виноваты, — сквозь хрип выдавил Себастьян. Эта фраза стоила ему тысячи царапин, тяжесть которых он выразил внутренним криком. Внешне его губы лишь сжались, а сквозь сомкнутый рот вырвался низкий стон. Я равнодушно смотрела прямо ему в лицо. Дельфина сидела и наблюдала за каждым шорохом моих черт, словно выжидая момента, чтобы сразить громом и молнией. — Достаточно лжи! — грубо вскрикнула я. — Ваши слова ничего не значат. Я пришла сообщить, что завтра поутру вас казнят, как цареубийц. Четвертование... Придворные находят это вполне интересным зрелищем, народ будет доволен. Жаль, что я приказала скрыть ваши тела и лица во избежание позора. Но это был мой последний подарок для вас, Баш. — И подарок себе самой, — с хохотом выкрикнула Дельфина. — Надеетесь, что меня тоже казнят? Ради Бога, отбросьте свою самоуверенность хотя бы здесь, — я закатила глаза. — Я никогда не бросаю слова на ветер. Дельфина вскочила, и оковы с грохотом попадали вниз. Она была свободна. Я отпрянула и тут же крикнула: — Страж! — Он не придет, — сказала целительница, когда я стала толкать дверь. — И не выпустит вас. Какая жалость, он запер нас на замок. — Не подходите! — я прижалась спиной к стене, чувствуя, как кожа покрывается гусеницей от холодного камня. — Больно надо! — фыркнула Дельфина и неожиданно схватила Баша за волосы. Она вонзилась ногтями ему в голову, и я заметила, как по виску скатилась бурая капля крови. Когда Себастьян закричал от боли, я в ужасе прикрыла ладонью рот, почти влипнув спиной в стену. Мои пальцы подергивались, словно хотели сыграть мелодию на губа и щеке, как на фортепьяно. Дельфина сильнее потянула его за волосы и заставила подняться. То, как он вставал, и робость его движений говорили о муках, которые он испытывал, когда острие иголок в тысячный раз царапали уже исцарапанную кожу. Баш до того сожмурил глаза, что теперь они создавали тонкую линию. Он дышал ртом. Едва слышно, с каждым разом всё тише. — Вы говорили, что безразличны к чужой боли. Смотрите, — заговорила целительница и, выпутав из моих волос длинную шпильку, с силой всадила ее в плечо Себастьяна. Он завопил, а она продолжала прорывать рубашку и плоть. Кровь хлыстала, заливая пол и платье Дельфины. — Остановитесь! Хватит! Нет, прошу вас. Отпустите его! Он же умрет. Баш, ты слышишь меня, Баш? Я подбежала к нему, забыв о предосторожности. Он покачивался со стороны в сторону. Его ноги подкашивались, сгибаясь в коленах. Себастьян держался из последних сил, порой теряя сознание и опять возвращаясь к жизни. Я прижала руки к его белым щекам и, вытерев рукавом пот, отбросила влажные и грязные волосы с горячего лба. — Достаточно, прошу вас! У него жар, — я умоляла Дельфину, ощущая, что еще минута и я расплачусь. Она выдернула шпильку с предплечья Баша, легким движением бросила на пол оружие пытки и какой-то ключ, а потом простучала по двери особый ритм и ей отворили. — Освободите его от кандалов вон тем ключом, — приказала она мне. — Не хочу, чтобы он умер раньше срока, ведь казнь-то у вас завтра, — Дельфина зло улыбнулась. — Хах, вы не боитесь чужой боли. Какая чушь! Вы просто много лжете, Мария. Дверь заперли, и мы остались с Башем одни. Он продолжал стоять на ногах лишь благодаря мне, а я вообще не понимала, как еще в состоянии быть сильной. Себастьян держался неповрежденной рукой о мое предплечье. Он был почти без сознания. Он не мог выдержать вес головы, потому склонил ее мне на плечо. Иглы в оковах наверняка резали тонкую кожу ему на шее, однако он почти ничего не ощущал. У всякого человека есть какой-то лимит боли, какая-то грань. Себастьян переступил эту красную линию. Теперь любые страдания меньше пережитых казались ему забавой, игрой.

***

Я освободила Баша из кандалов, стянула с себя плащ и уложила его на мягкую теплую ткань. Кровь продолжала течь из его плеча и предплечья, потому я оторвала край своей юбки и накрепко перевязала руку поверх раны. Кровотечение прекратилось, однако бледность не исчезала, а жар только усилился. Оторвав второй кусок узорчатого полотна, я смочила его в ведре с водой, что стояло в дальнем углу темницы — наверное, для того, чтобы оттирать въевшуюся кровь со стен и плит — и принялась осторожно промачивать царапины на шее Себастьяна, потом на запястьях, а потом на лодыжках. Смочив тряпку еще раз, я медленно и аккуратно отодрала прилипшую из-за запекшейся крови рубашку с его живота. После подвинула ее к груди, чтобы она более не прикасалась к мелким порезам на животе, и стала так же осторожно промачивать эти раны. Отчасти я была рада, что Баш не приходит в сознание, ведь малейшие прикосновения вызывали бы у него сильнейшую боль. Я убрала волосы за уши, что растрепались, когда Дельфина вытянула из них шпильку, устало выдохнула и провела влажной тканью по лицу Себастьяна. Кончики пальцев, выглянув из-за ткани, случайно скользнули под нижним веком. Я тут же поджала пальцы, стиснув ними мокрую ткань, и замерла, увидев, что ресницы Себастьян начинают дрожать. Он встретил меня слегка удивленным взглядом, но в глазах стояла такая непреодолимая грусть, что любая радость тут же бы утонула в этой пучине. Баш что-то говорил мне глазами, но я не могла понять. Я лишь вытерла подушечкой пальца на краю его века застывшую кровь. — Это вы? — одними губами спросил он. — Я, — тихо ответила и увлажнила скомканной тряпкой его пересохшие губы. — Молчи, нет нужды сейчас говорить. — Но я хотел... — он закашлялся. — Потом. Поспи хотя бы пару часов. Тебе очень нужны силы, иначе я не знаю... — и он закрыл глаза, — не знаю, что с нами будет. Продолжая сидеть на краю плаща, я отложила тряпку в сторону, повернулась к Себастьяну спиной и поджала ноги. Здесь было холодно. Пар клубился изо рта, точно дым. Вода, которой я промывала царапины, напоминала снег. Мне не хотелось обмывать свои ладони, рукава, корсет от чужой крови, ибо тогда я замерзну куда быстрее. Вздохнув, я обняла себя за ноги и положила подбородок на голые колени. Наверное, помогая Башу, я была в таком состоянии, что не могла мыслить. Я жила ощущениями, какими-то порывами, инстинктами. Я спасала человека, который собирался убить меня и убил моего мужа. Ни одно сердце — а уж тем более мое — не способно на такую щедрость. Глядя в пустоту, я спрашивала себя, почему не выдержала его боли? Долго размышляя об этом, перебирая десятки вариантов, я отыскала только один ответ: желать зла и представлять врага, корчащегося в агонии, не то же, что видеть воочию эти страдания, причинять их, нести тяжесть и последствия на своей и другой судьбе. Повернув голову, я растеряно посмотрела на Баша. Он спал, а мне хотелось говорить. Хотелось открыть клетку внутри себя и выпустить на волю каждое сомнение, каждый непобежденный страх, каждое слово, которое так и не осмелилась произнести. Сжав замерзающую ладонь в слабый кулак, словно вытащив один из камней со своей души, я потупила взор на мелькающие отблески шустрого огонька: — Если бы ты был таким, как прежде... — я заговорила сама с собой, неосознанно адресуя все слова Башу, — ты бы знал, как ранил меня, когда проклял, когда не дал плед той морозной ночью, когда вез, будто я какая-то никчемная крестьянка и когда сжал плечо с такой силой, что я до сих пор не могу к нему прикоснуться. Ты бы слышал, как, растерявшись, кричала моя душа, когда ты согласился сделать меня мученицей, сжечь на костре и даже спешил исполнить эту затею. Но вместо «слышать» ты делил постель с Дельфиной. Ты ничего не ведал. Ты был занят другим. Господи, Баш... — он всё еще спал, но я продолжала с ним говорить; говорить то, чего никогда бы не сказала, будь он в сознании, — как ты не понимаешь, что вырвал нашу дружбу, доверие с корнем? Ты не оставил во мне ничего, кроме раны. Обнаженной глубокой раны, которая щиплет, стоит мне увидеть тебя опять. Я провела по лицу руками, будто бы этот жест мог стереть с меня прошлое. — Невероятно... Знал бы кто, как я устала от одиночества! Сейчас мне так необходима поддержка, но у меня нет ни друга, ни мужа, а сплошь подданные, сплошь интриганы и недоброжелатели. Я боюсь доверять фрейлинам, ведь они так же как ты могут меня предать. Ведь они уже меня предавали! Лола с Франциском... Может быть, это было только начало? Может, Грир тоже однажды пойдет против меня или Кенна, если, конечно, она вернется. Как бы я хотела заснуть, а потом проснуться, поняв, что никогда не была королевой. Я бы всё отдала, чтобы уснуть подле супруга. Возможно, завтрашняя казнь... подарит мне эту возможность. Баш дернулся, и я быстро повернула голову, чтобы узнать, что произошло. Я боялась, что всё это время он не спал, а слушал мои признания. Но нет, ему просто снился кошмар. Он метался во сне. Жар искажал его сны, извращал до странных фигур и нереальных событий. Я сомневалась: разбудить или оставить пробираться сквозь ядовитые шипы грёз, так как наша явь не лучше чем сон. Она гораздо опасней, гораздо страшнее, чем можно подумать. Что же будет, если завтра какой-нибудь страж, одевая на нас тряпье и обматывая лицо чёрным сукном, не признает во мне королеву?