demons

      Имлерих был едва ли не первым, кому не понравилось, как солдаты принялись брататься с ведьмаком, едва он заступил на службу, и Эредин с ним тогда даже согласился, но сейчас Имерлих же первый, кто подсаживается к Геральту с бутылкой награбленной водки; всей дружине известно, что его тянет блевать от выпивки мира Эн Сэд – и от их женщин, если на то пошло, и от воздуха, и вообще – но сейчас он уже набрался вином – правильным, Эн Элльским, с нотками гвоздики – и, судя по паскудной улыбке на осоловелой роже, пришёл к Геральту просто чтобы надоедать.       Ведьмак ни с кем не заговаривает первым, чаще вообще сидит молча, сложив руки на коленях, будто бы медитирует – только чаще с открытыми глазами; пристально смотрит на огонь и молчит, весь полный задумчивости, которая, конечно, всех раздражает – поэтому, наверное, все к нему так лезут. Эредин и сам периодически ловит себя на мысли о том, чтобы подойти к нему поговорить после битвы – Геральт всегда замыкает кавалькаду, когда они покидают реалм; приподнимает забрало и смотрит вокруг и себе под ноги, на удаляющуюся землю, и Эредин видит, как в глубине жёлтых глаз, где-то внутри этого черепа, тикает какая-то машинка; его приучили советоваться с такими людьми; но он никогда не спросит совета у д’уана, перебившего, к тому же, добрую часть Всадников ради какой-то тощей чародейки. Он должен коленопреклонённо благодарить Эредина хотя бы за то, что менее расположенная к нему часть солдат – особенно те, чьи товарищи пали под Деревом Висельников, – регулярно не выколачивают из него душу перед сном.       Кроме того, ему не нравится, как смотрит на него Ге’эльс – вот как сейчас, закинув длинные ноги на соседнюю лавку, обернувшись своим халатом, из которого он, видимо, не вылезает, когда не в доспехах, так, что Эредин видит вроде и одни только его бледные лодыжки, а вроде бы и колено, и даже бедро, когда он шевелится, чтобы стереть какую-нибудь линию. Эредину нравится смотреть, как он рисует – может быть, потому, что сам он так и не понял этой магии укладывания линий в изображение, сколько бы его ни учили. Он помнит, как раз, когда они ещё оба служили Оберону, после пира, когда Ге’эльс был уже достаточно пьян, они поехали в его резиденцию, «посмотреть картины»; и в какой-то момент, когда они прохаживались по залу, увешенному странными искажёнными разноцветными мужчинами и женщинами, и Ге’эльс объяснял, где он брал моделей, и какие они все были по характеру, и как он постарался это отразить, Эредин вдруг как будто бы очнулся внутри самого себя и как будто бы со стороны увидел, как сильно окружающие его краски и формы и их отсутствие его взволновали. Ге’эльс тоже заметил - сказал, будто бы Эредин покраснел – и списал это с улыбкой на вино – но улыбка эта его заметно расслабила, и Эредину на мгновение показалось, что вот сейчас, смерив его этим своим высокомерным оценивающим взглядом, облизав губы и ухмыльнувшись, он скажет, что хочет его нарисовать; и Эредин, к своему стыду, уже даже приготовился расстёгивать пуговицы мундира – но Ге’эльс только подступил к нему на шаг ближе и спросил, выдыхая все съеденные специи и выпитое вино Эредину в лицо, долго ли он будет делать вид, что ему интересна авангардная живопись, и не стоит ли им ещё немного выпить – в кабинете.       И как бы ни хотелось Эредину сейчас нагнуться к нему поближе и заглянуть через плечо, чтобы увидеть, как смело и точно его рука чертит углём линии, как он подтирает некоторые из них пальцем и штрихует, он не хочет видеть то, что из этих линий складывается; поэтому он подливает себе вина и салютует кубком Имлериху – они с ведьмаком заняты, кажется, полноценной беседой, скалясь друг другу по очереди, но почти дружелюбно; поэтому Эредин поднимает кубок повыше и тихо рычит себе под нос. Имлерих, кажется, настолько пьян, что не может даже понять, куда смотреть, пока Геральт не кивает в сторону царского трона и не улыбается ему натянуто, как бы на прощание; Имлерих хлопает его за это по плечу и с трудом поднимается с лавки, путаясь в своих ногах, а Эредин допивает своё вино. Когда он опускает кубок, Ге’эльс ловит его взгляд; Эредин не может до конца понять, насмехается он над ним или просто равнодушно наблюдает; не может понять, считает ли он это недостойным короля поведением – потому что, на самом деле, он хочет, чтобы Ге’эльс так считал – и чтобы понимал, что единственная причина в том, что Имлерих свински пьян, и в таком состоянии ему всё равно; чтобы понимал, что это из-за него, Ге’эльса, он, Эредин, вынужден это делать. Он вглядывается в бесцветные глаза, почти люминесцентные при таком освещении, пока Имлерих не рыгает ему практически на ухо, и в последний момент ему кажется, что Ге’эльс действительно понимает; и потому отворачивается и продолжает водить углём по бумаге.