demons

      Хорошо, всё-таки, что они с Бьянкой в последнее время не очень ладят – то есть, это, конечно, довольно грустно, и ему обязательно стоит уделить этому основательное количество времени, когда война кончится, - но, с другой стороны, раньше, когда между ними не было ни секретов, ни недопонимания, она очень чутко относилась к любым изменениям в его поведении и обязательно прицепилась бы, куда это он собрался, если не пошла бы за ним следом; но хорошо, всё-таки, что они с Бьянкой в последнее время не очень ладят. Скоя’тэль – чёрт знает, как его имя, он так и не запомнил – ждёт его в лесочке в полуторосотне вёрст к западу от лагеря Полосок; поначалу Рош даже не различал их между собой, но вот этого узнаёт – у него на этой их дурацкой эльфийской шапочке с ушами и завязками одной не хватает, а оборванный кончик подпалён. Он Роша, кажется, видеть рад чуть меньше, чем наоборот – разве что бладе д’уаном не называет в лицо – и то, наверное, благодаря тому, что Рош свой меч перед вылазкой натёр так хорошо, что даже кровь роты реданских солдат не уняла его блеска; только сплёвывает при его приближении себе под ноги и кривится всё то время, что Рош надламывает восковую вергенскую печать, пробегается глазами по письму, просто чтобы рассмотреть почерк – как-то раз было, что на встречу вместо эльфа пришёл краснолюд с краснолюдской же версией письма – что по форме, что по содержанию – и ещё требовал денег; Рош его тогда пощадил, только бороду чуть подровнял клинком; было трудно, но здравый смысл, заключавшийся в том, что Йорвету иной подход не понравится, всё-таки возобладал; просто выпил потом лишнюю рюмку и в своём следующем письме описал мошенника в точности до пушистости ресниц – ну, потому что он правда никогда таких пушистых ресниц у краснолюдов раньше не видел; или не замечал.       Иногда ему интересно, знают ли эти связные, что за переписку их мессия ведёт со своим ещё недавно злейшим врагом; особенно про ту часть, ради которой Рош периодически запирается в нужнике, когда все либо спят, либо пьяны. Как-то раз было, что ему приспичило подрочить, подвыпивши, и что-то на него нашло, что, вернувшись к матрасу, он положил письмо под подушку, а не в шкатулку в сумке, как обычно; посреди ночи, видимо, когда он пьяный метался, как обычно, по постели, оно выскользнуло и так и осталось лежать между их с Бьянкой матрасами; он протрезвел в то самое мгновение, как её бледная рука в свете огня потянулась к пергаменту – даром что голова раскалывалась, мог и наорать, и тем самым ещё сильнее уронить остатки морали. В том, что касается описаний, Йорвет такой хрестоматийный эльф, что Рош иногда искренне не знает, возбуждаться ему или смеяться над совершенно избыточной экспрессией и патетикой, какой Йорвет наделяет практически каждый упоминаемый минет; сам он ему как-то раз написал совершенно как думал – что выебет из него душу, пусть он только подождёт, пока кончится эта война, и он сможет добраться до Вергена. В следующем письме его за это назвали скудоумным мещанином (по крайней мере, Рош так решил; чёрт её разберёт эту Старшую Речь); Рош в ответ вместо приветствия просто послал его нахуй, - правда, даже от этого ему почему-то стало как-то тепло и необъяснимо, почти истерически радостно, как раньше бывало только от водки – только он ему в этом никогда не признается; как и в том, что понял, к чему в одном из писем Йорвет писал о красоте виноградных лоз и плюща, пробивающих узорчатые своды эльфийских развалин и овивающих массивные колонны.       Эльф всё плюётся и кривится; ждёт своей награды; Рош передаёт ему мешочек – кроны, флорены, орены без разбору – так, что это почти похоже на рукопожатие.       - Передай ему, что Радовид мёртв.       В самом первом письме, которое Рошу подкинули во время вылазки к Оксенфурту, было всего одно слово – то, что было бы лесным животным, если бы не было тысячами женщин и мужчин, разрубленных его мечом; потом он сказал Бьянке, что плакал из-за Фольтеста – снова – и она не стала спрашивать дальше; теперь, глядя на эту улыбку, расползающуюся по роже эльфа – Геральт бы такую назвал паскудной – он, кажется, знает, как его назовут в следующем; и что вот оно-то уже станет последним.