A Little Death

Сердце колотится так, словно в любую минуту готово выпрыгнуть. Я оглядываю пустой коридор, в котором слышно лишь мое неровное дыхание и шарканье ног. Времени ровно десять минут до звонка, и я убеждаю себя, что если не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда. Моя рука скользит по запертому шкафчику Сэма и я начинаю набирать код его замка, хоть сам Сэм никогда мне его не говорил. Но мы же лучшие друзья. Да. Лучшие друзья, никак иначе. Быстро сунув аккуратно упакованное письмо в ящик, я так же быстро закрываю его и нервно прикусываю губу. Вдох. Выдох. Сердце улетает в пятки при каждом вздохе, и я чувствую, как глаза наполняются влагой. Ну же, еще чего. Сейчас слезы, а завтра я запрусь в своей комнате и буду слушать «Hopelessly devoted to you»? Хотя, черт, кого я обманываю, я так и сделаю. Может, это письмо отправится в ящик, который Сэм называет «ящиком добра»? Он просто складывает туда каждое письмо, каждую открытку, каждую коробку конфет когда-либо полученную от девушек, и выкидывает. Не при мне конечно, он знает, как бы я отнесся к этому, и поэтому в его доме в мусорных баках всегда обильное количество розовых безделушек и мукулатуры. Поначалу я хотел поговорить с ним об этом, но вскоре понял, что он ведь не просто так не рассказывает мне, верно? Значит ему не плевать, изменится ли мое мнение о нем. Значит, ему не плевать и на меня. Что заставило меня понадеяться, что он посмотрит на отправителя этого письма, и, прежде чем избить меня, хотя бы прочтет его. Я так устал каждый день видеть его и знать, что не могу рассказать о чувствах. Я наблюдаю за его улыбкой, как подобием какого-то божества, и мне невыносимо не иметь возможности сказать ему об этом. Когда меня взяли в футбольную команду, жизнь стала еще несноснее. Приходилось видеть голого Сэма Эванса и держать себя и свою эрекцию в руках, что было практически невозможно. И вот, в конце концов, терпение кончилось, и выбора было лишь два. Я или признаюсь, или ложусь под рельсы. Хотя первое ведет за собой второе. Но дело сделано, и с каждым шагом время до звонка уменьшается, а волна стыда увеличивается. Нужно было вернуться и вскрыть замок во второй раз, забрать письмо, но время истекло. Прозвенел звонок, и как только я хотел исправить ошибку всей своей жизни, мне пришлось развернуться в обратном направлении, и бежать. Бежать из школы, унижения, Сэма Эванса и собственных чувств. Какой же я трус. Придя домой, убегаю в свою комнату и закрываю все окна и двери, достаю потрепанный айпод и с глухим ударом падаю на кровать. Душевная боль разливается по всему телу, отдаваясь в легкие, голову, сердце. Наверное, мое письмо уже прочла вся школа. Готов ли я к тому, что ждет меня, когда открою дверь и встречусь лицом к лицу с Сэмом? Как говорить с ним, когда так хочется поцеловать… Закрываю лицо руками, и вымученно вою, проклиная себя и все, на чем стоит свет. В наушниках разливается приятная «Sea Wolf», и мне бы сейчас хотелось оказаться в лесу и петь ее под покровом ночи. Мне бы хотелось забыть Сэма Эванса, своего лучшего друга, своего злейшего врага, свою погибель и любовь. А может, лишь помутнение? Кто же ты, Сэм Эванс, со своей безупречной улыбкой, белокурыми волосами и до ужаса дурацкими пародиями? Кто же ты, свет или тьма? После двух часов моего безудержного «веселья», состоящего из валяния на кровати лицом вниз и прослушивания самых грустных песен моего плейлиста, домой явился отец. — Блейн, я дома, — донеслись его крики с первого этажа, и я накрыл голову подушкой, чтобы не слышать его изнуряющих тирад. Сегодня отец определенно в настроении, определенно полон сил и настроя, чтобы прелюбодействовать мой мозг. — Мне звонила учительница математики, почему тебя не было на уроке? — отец без спроса ворвался в мою комнату и, сложив руки на груди, хмуро на меня уставился. — Потому что жизнь жестока и полна разочарований, — пробурчал я в ответ, а отец убрал подушку с моего лица, и недовольно цокнул. — Блейн, так нельзя. Если мне позвонят еще раз, ты будешь лишен машины и, возможно, еды, — пошутил отец, который, как любой заботливый папаша, не заметил, что уже вторую неделю в меня не лезет ни кусочка пищи, и я питаюсь изредка водой и воздухом. — Ладно, прости, больше не повторится. Еще что? — спросил я, а отец огрызнулся, скаля зубы: — Как ты разговариваешь, Блейн? Отец направился в сторону двери, и, прежде чем выйти из комнаты, через плечо буквально прорычал: — Ты будешь лишен всего, сосунок. Замечательный день. Люблю свою жизнь, особенно в такие моменты, когда она делает самые неожиданные и «приятные» сюрпризы. Когда-нибудь из этих сюрпризов окажется смерть, и, думаю, это будет лучшим подарком. Вот он, этот момент. Мне казалось, что я бесконечно падаю. В пропасть, которая не имеет начала и конца, в пропасть, которая с каждым криком о помощи поглощает еще больше. Мое сердце устремлялось вниз с еще большей скоростью, чем я сам себя тащил на дно, и рука бездумно схватилась за телефон, издающий сигнал о входящем вызове. Сэм Эванс. — Алло, — нерешительно говорю я в трубку, а на том проводе слышны скрежет, крики вдалеке и дыхание. Дыхание парня, от чьей руки на моем теле будут синяки, я уверен. — Блейн, — отвечает Сэм, и икает в трубку, тогда как чьи-то голоса становятся более различимы. — Блейн, ты педик, Блейн, — продолжает Сэм, а я уже не контролирую слезы, струящиеся из моих глаз. Не могу контролировать. Просто не могу. — Я знаю, Сэм. Ты для этого позвонил? — наконец ответил я, после неловкой паузы. — Черт, Блейн. Педик, блять. Блейн. Блейн, ты был мне как брат, знаешь? — продолжает Сэм, а я, не прекращая беззвучно рыдать, оседаю на пол, кладя голову на колени. Какой же я дурак. Черт, что я наделал. Сэм, не отталкивай меня. Пожалуйста, Сэм, я все еще твой лучший друг. Я все еще могу шутить о девчонках, все еще буду помогать с домашним заданием, я… я тот же Блейн, пойми, Сэм. Хотелось бесконечно кричать, бросать слова в лицо, молить о пощаде, но все, что я мог — это бессильно сидеть на полу своей темной комнаты и рыдать, оплакивая свою столь несчастную судьбу. — Почему был, Сэм? Почему БЫЛ?! — шепчу я в трубку, не в силах поверить, поскорее желая услышать столь родной и близкий голос, который, словно ножом по сердцу, резал больнее и больнее. Сэм еще раз икает в трубку. — Ты что, пьян?! — спрашиваю я у него, но он молчит. Когда я повторяю вопрос, он будто рычит в трубку: — А ты педик, — в голосе Сэма такая неприязнь, которой от него я не слышал никогда. Сэм сбрасывает вызов, а я отправляюсь в ванную комнату, захватив пачку новых лезвий. Захлопнув дверь ванной, дыша неровно и утирая текущие из глаз слезы, я взглянул на себя в зеркало. Ну же, смотри на себя, Блейн Андерсон. Кудряшки выбились из-под гелевого шлема и торчат во все стороны, глаза опухли от непрерывных рыданий, губы были красным из-за того, что я их постоянно кусал, но главное, жизнь в глазах, искра, блеск. Ее нет. Так как же кто-то может полюбить тебя, Блейн, взгляни на себя. Ты жалок и труслив. Плачь дальше. Тряпка. Трясущимися руками я разорвал пачку лезвий для бритв, и глубоко вдохнув, ощущая предстоящее расслабление, прикоснулся холодным острым металлом к левой руке. Слегка надавив, я начал водить лезвием по коже, двигаясь медленно и плавно вниз. Ощущение такое, будто я сплавляюсь по реке в забытие. Когда на ране начинают выступать первые капли крови, я закрываю глаза и вот этот момент. Этот момент, когда не существует ни Сэма, ни отца, ни меня. Не существует ничего, только выступающая кровь, и чувство терпимой и столь сладкой боли, порой такой необходимой. Когда кровь начинает идти с большим порывом, я осматриваю ванную комнату, осматриваю себя, каждый тюбик и баночку, каждую трещину раковины. И понимаю, что ничего не изменилось. Ни-че-го. Поэтому глубоко вдохнув, закрыв глаза, отдавшись страстям и слабостям, лезвие выполняет то, что умеет лучше всего. Режет. Это просто, Блейн, просто открой глаза новому дню и событиям и живи дальше. Жить? Существовать. Я мысленно пытался заставить встать себя с кровати, и сам же отвергал каждую пришедшую мысль. Открыть глаза новым событиям? Открыть глаза унижениям, побоям? Я готов. Думаю, я морально готов к этому, хотя черт, как можно быть готовым к тому, что твоя голова за день как минимум раза три будет окунутой в унитаз? Вот именно, что никак. Но под крики отца, вновь посылающего мне пустые угрозы, я поднялся с кровати, и с совершенно затуманенным мозгом, из-за того, что всю прошлую ночь слезы не переставали течь, как я ни пытался бы их остановить. Так что выспаться мне не удалось, и, не в состоянии вести машину, я успел на школьный автобус, который был просто переполнен младшими классами и парочкой старшеклассников, очевидно, отчаявшихся настолько же, насколько отчаялся и я сам. Ступив за порог школы, я понял, что день обещает быть интересным и полным приключений, и верь я в Бога, обязательно помолился бы ему в момент, когда ко мне подходили футболисты. Среди них не было Сэма, что-то ли огорчило меня, то ли наоборот, обрадовало. — Здравствуй, Блейн. Или же вернее сказать, Блейни? Или какая у тебя там гейская кличка? — остроумно пошутил Джордж, и пятеро человек весело засмеялись вместе с ним. Я крепко сжал ремень своей сумки, и вызывающе смотрел Джорджу в глаза. Пусть делает, что хочет. — Встретимся после школы, братец, — похлопал меня по плечу Джордж и удалился, в то время как остальные футболисты последовали за ним, нарочно задевая меня своими широкими плечами. Это, наверное, со стороны безумно весело, потому что, как я уже успел понять, веселье — не мой конек. Я со вздохом посмотрел на вылетающие из моего шкафа записки с сайтами для гей знакомств и фото типичных геев. Оглянув довольно людный коридор я заметил смеющихся в углу Китти и Марли, которые давали друг другу пять. Они серьезно думают, если смеяться над другим представителем секс-меньшинств, их отношения никто не заметит? Наивные. — Спасибо, девочки. Очень приятно, что вы думаете о моей личной жизни, — усмехнулся я, проходя мимо них. — Отсоси! — крикнула мне Китти в спину, и я улыбнулся, покачав головой. — Завидуешь? — ответил я ей, уже уходя, на что ее челюсть буквально отвисла. Сучка. Может, я все-таки разбираюсь в юморе? Потому что сейчас я рассмеялся, выбрасывая все бумажки из своего ящика в мусорное ведро. Не успел я выйти из школы, как несколько пар сильных рук охватили меня и поволокли за собой в сторону стоянки. Я уже успел соскучиться. — Блейн, милый Блейн. Почему ты такой урод, Блейн? — Джордж склонился к моему лицу, и я попытался вырваться, но руки Азимио и Джона крепко схватили меня. — Отпустите! — крикнул я в бесполезной попытке вырваться, но здесь не щадят никого. Ни геев. Ни уродов, в конце концов. А потом Джордж ударил меня в живот. Из груди выбило весь воздух, но не дав отдышаться, Джордж ударил еще раз. А потом он просто продолжал бить меня, пока меня держали. Он просто бил, а перед глазами все темнело. Спустя, наверное, полчаса, а может и вечность, я слабо услышал крики своего отца. Меня отпустили, и обессиленно, словно мешком, я упал на землю, ударившись головой о холодный асфальт. Хотя, не уверен, что мне было больно. Я перестал чувствовать боль еще после десятого удара в скулу. Отец привез меня домой, усадил на диван в гостиной, дал воды, аспирина… Он заботливый. Но у меня сотрясение и сломаны ребра. — Почему они избили тебя? — яростно кричал отец, а я не понимал, в чем моя вина и его проблема. Ах да, я его сын. В этом вся его проблема. Во мне. — Я урод, — хрипло ответил я, и прокашлялся кровью, которая брызнула на ковер. — Почему тебя избили, Блейн, — чуть сдержаннее повторил вопрос отец, а у меня, кажется, сил не хватало, чтобы даже дышать. — Потому что я гей, — наконец прошептал я, а отец, схватившись за голову стал наматывать круги по комнате. И вдруг он злостью ударил кулаком в стену. Я кажется, слышал, как она раскрошилась. Мой мозг будто бы в этот момент крошился точно так же. Отец удалился по лестнице наверх, оставив меня одного. Хорошо, мне не нужна его помощь, а ему не нужен сын гей. Мне всего лишь… всего лишь нужно достать телефон и позвонить в скорую. Я попробовал дотянутся до телефона, стоящего на тумбочке у дивана, но упал, выплевывая кровь на обивку дивана. Я услышал тихие шаги отца, который зачем-то спускался обратно. Он обошел диван, и оказался лицом передо мной. Отец поднял руку, в которой мне удалось разглядеть коробку лезвий, которые всего лишь пару часов назад я, по забывчивости своей, оставил в ванной. Там были и окровавленные. — Что это, Блейн? — как можно тише спросил отец, а я сглотнул, что причинило немалую боль. — Лезвия, — ответил я, а отец, встав, с силой швырнул коробку на пол, из которой россыпью высыпались одно за другим металлические лезвия. Дотянувшись наконец с усилием до телефона и позвонив в скорую помощь, я отключился. И вот сейчас, оглядывая стирильную белую комнату, я думаю, что вся моя жизнь с этого момента или заканчивается, или… начинается.