Дело было...Было дело

Я знаю женщину. Она - река, исполненная света и покоя. Нетороплива и неширока, но не коснуться дна её рукою. Бывало люди в суете своей не вдумываясь, так, забавы ради в своем пути сворачивали к ней, к её покою и её прохладе. А их захлестывала с головой глубокая лазоревая заводь... Но если в ней и утонул иной, то кто-то смелый научился плавать. М. И. Алигер

      Солнце ослепляет, мешая рассматривать людей, колготящихся возле витрины на улице, и одинокого посетителя внутри магазина.       – Вот опять я за стойкой буфета для поправки бюджета служу, – сами собой просочились тихонько слова когда-то популярной песни, и я расплываюсь в улыбке.       Хмыкнув, отвечаю своим мыслям: настроение хорошее – душа радуется солнышку и неспешному началу рабочего дня – невольно запоёшь и песенка к месту. Локтями я опираюсь о стойку, и пусть она у нас в магазине барная, сходство есть.       – Монинг, МарСер! – застёгивая на ходу форменный халатик, продавщица Оленька с трудом справляется с удивлением. – Чего это вы здесь? А Катька где?       – Отпросилась, – отвечаю, и усмехаюсь мысленно: «А то ты не знала!»       Наша Катя звонкая, как пустое ведро, успела доложить всем: когда, куда и зачем свинтит. И то, что заменить её больше некому – всем известно. Если задуматься, у нас, вообще, обо всём знает каждый. Городок маленький, пусть и не деревня, как в той песне, а от людей не спрятаться, «не сойтись, разойтись, не посвататься в стороне от придирчивых глаз».       – Хозяйка, плесни беленькой.       Я вздрагиваю, хоть голос мужчины негромкий и негрубый. Подкрался! Посетитель тот, и его даже рассмотреть можно теперь. Высокий, широкоплечий, он загородил собой лучики солнца, словно туча, и это впечатляет, а сам обычный. Правда, одет чересчур фасонисто для нашего захолустья, стрижка аккуратная, и выбрит слишком гладко – приезжий, явно недеревенский.       – С превеликим удовольствием, – улыбаюсь, вся такая радушная, хозяйка же, что соответствует действительности. Я владелица этого магазина с закутком рюмочной. – Пятьдесят или соточку?       – Ну, если с удовольствием. Да с превеликим, – передразнивает шутливо, пофлиртовать настроился, – то сто.       – И закусить чем бог послал? – широким жестом, не без гордости за ассортимент, указываю на прилавок-холодильник, где порционные салаты разложены и нарезка мясная и рыбная в вакуумной упаковке.       – Неплохо тут у вас с божьей помощью, – подмигивает. – Глаза разбегаются!       Точно залётный, не исключено, что и столичный гость.       – Рекомендую селёдку под шубой и холодец, а к ним пирожки, – на другой прилавок показываю, там выпечка. – Изготовление здешнее, как домашнее.       Прорекламировала товар и продолжаю оценивать того, кого в наших краях назовут хлыщом – не со зла и без задних мыслей, всего лишь повинуясь привычке мудрёные слова под себя перекраивать, вкладывать в них собственный смысл, порой резко отличающийся от общепринятого. Вот этого мужчину правильнее было бы холёным назвать, он ухоженный, следит за собой, и ему только аромата дорогого парфюма не хватает для завершённости образа. И хоть ожидаемого запаха нет, а пахнет от мужика вполне прилично – табаком, не перегаром. Ничего, сейчас он это исправит, хряпнув водочки.       – Холодец полагается потреблять с хреном, – задумчиво растягивает слова, а шальные чёртики в глазах намекают на разборчивость иного рода.       «Ах ты хрен с горы!» – думаю, но вслух ни-ни, ни слова. Зачем? Я с полпинка не ведусь, милый. Вокруг меня выплясывать надо, а когда я натешусь, то посмотрю ещё на твоё поведение, прежде чем замутить что-то.       – Приправы бесплатно, выбирайте по вкусу, – киваю на стойку, где разложено и расставлено всё необходимое, чтобы выпивать и закусывать культурно.       Акцентированием внимания на культуре распития спиртных напитков я горжусь. Воротит меня от обычая наскоро заливать спиртное в глотку, подтирая нос рукавом, хоть я и понимаю, почему тянет мужиков к выпивке. Им после работы отдохнуть хочется, и забыться порой – такова жизнь. Потрендеть о наболевшем тоже необходимо, чтобы не слететь с катушек таская в себе всякую дрянь, а дома не всегда удаётся посиделки устроить, и злачные места вроде баров, кафе и ресторанов не каждому по карману. Но приспосабливать для своих нужд пеньки в лесу, лавочки во дворах и гаражи – сплошные неудобства. И не Африка у нас, круглый год на улице зависать не будешь. Вот и выходит, что обустроенное местечко, где за свои кровные можно расслабиться, и народу нужно, и нам не в убыток.       – Уговорили! – посетитель потирает руки. – Доверюсь рекомендациям, скоротаю время за приятным завтраком в обществе интересной женщины.       – На общество особо не рассчитывайте, – улыбаюсь. – Этого в прейскуранте нет, но если тишь да гладь будет, мы с вами сможем парой слов перекинуться.       – Неужели в такую рань у вас толпы клиентов? – удивляется без наигрыша.       – Тоже мне рань! – откровенно посмеиваюсь. – Дело к обеду движется! Мы в девять открываемся, а на комбинате первая смена с шести.       – Ну, это у работяг, как я понял, – кивает, роясь в карманах.       – Да, чистенькие раньше полудня не раскачаются, – соглашаюсь.       – Вот-вот, и у меня такая информация, – вздыхает, подмигивает. – Кучеряво живете! Много отдыхаете, мало работаете – коммунизм, ёптыть. И мы ещё жалуемся, завидуя Европе с Америкой, где как потопаешь, так и полопаешь.       – Ой, а можно подумать, у нас иначе! – восклицаю весело, кидаясь защищать родимую глубинку, и отмечая, что он невольно проговорился – командировочный, я не ошиблась. – Не от хорошей жизни, лени или нежелания трудится народ разгильдяйствует. Выпускать-то можно и больше, и лучшего качества, и совсем новое что-то, а со сбытом беда. Не до жиру нам тут, и получаем, как работаем – скромненько.       – Да-да, знаю. Зарплаты мизерные. – Ухмыляется, понижая голос. – Капиталисты проклятые, наживаются беспардонно, до последней капельки высасывают всё, что урвать сумели.       – А разве не так? – прищуриваюсь, двигая к нему поднос с заказом, украшенный сверху кассовым чеком, и жду, что ещё скажет и чтобы заплатил ясное дело.       Глянув на сумму, он легко, без сожаления, кладёт купюры на стойку, щедрым жестом показывая, что сдачи не требует. Славно! Он не копейничает и при деньгах, что мне по нраву. И не потому, что я за чужой счёт люблю получать блага, нет. Я сама за себя привыкла платить, и могу себе позволить независимость, но скаредность – это показатель при оценке мужика. Прижимистый, он ведь во всём таков: только для себя постарается, каждый шаг будет взвешивать, чтобы ни в коем случае не отдавать больше, чем получает. Другое дело щедрый мужчина, с ним легко и приятно, и не замечаешь, как пролетает время, а оно тоже свою цену имеет.       Что-то ответить мне, к сожалению, мой первый сегодняшний посетитель не успевает – некогда мне его слушать становится. В резко распахнувшуюся дверь вваливается шумная толпа шоферни, загружая нас с Ольгой работой. Им и без алкоголя много всякой всячины надо, и они торопятся в рейсы, так что живее поворачивайтесь бабы.       В суматохе я едва улавливаю благодарственные слова заезжего мужика, и его многообещающее:       – Не прощаюсь, загляну вечером. Душевно у вас!       А мне и не оторваться, даже чтобы глянуть на него. Я киваю, улыбаясь в манере плаката «Добро пожаловать!» – заходите, мол, мы всегда рады. И это не формальность, не распространённая приманка для клиентов, а многократно подтверждённая собственным опытом истина: добрая улыбка, как широко распахнутая дверь, как рука, протянутая от сердца. Короче, надёжнее помощника общению ещё никто не придумал.