Шчасце

В моих руках тлела сигарета, а в воздух поднимался легкий серый дым. Я выдохнул, кинул на мокрую от дождя землю окурок, наступил на него ногой, придавил. Стас держал зонтик и ласково усмехался, касаясь губами моей щеки. Он вздохнул мне на ухо и крепко прижал меня к себе одной рукой. — Я замерз. — Он сказал это тихо, стыдливо. Я даже ощутил себя мамой, которая вышла в холодную погоду с сыном на улицу, который не надел верхнюю одежду после долгих споров и уговоров. А так как заботливая мама, коей я не являюсь, взяла с собой одежду, сын говорит ей о своей неправоте так тихо и смущенно. Я хихикнул, совершенно не злорадно, нет, просто я представил, что Стас — мой сын, а я его непутевая мать. — Пошли, сынок, — рассмеялся я. Глаза у Стаса округлились, он глянул на меня, как на идиота. — Что, прости? — Тебе послышалось. — Это было действительно забавно. Я взял Стаса за руку и быстро пошел домой. Какие же у него были холодные руки, мне даже стало жалко его, что я не предложил накинуть свой плащ. Но у него крепкий иммунитет, я надеюсь. Мы вошли в подъезд, а затем и в лифт, где я мягко обнял Стаса за шею и прижался к нему всем телом, целуя его. Он положил руки мне на ягодицы и покачал головой, этим жестом прося меня отстраниться. — Рома, целоваться с курящей женщиной — это все равно, что целоваться с пепельницей. Мудро, да? — В который раз делает практически прямой намек, мол, Рома, завязывай с курением, это вредно и убивает. Но я не слушал и каждый раз, когда брал сигарету в рот и закуривал, игнорировал его слова. Тем более, это мой выбор и мое здоровье, так что, как бы Стас ни беспокоился, пока я сам не захочу, я не откажусь от вязкого серого дыма и никотина. В квартире было тепло, поэтому я быстро повесил плащ на плечики и разулся, сворачивая на кухню, где поставил чайник. Я открыл окно нараспашку, впуская в квартиру прекрасный запах дождя, от которого аж кружило голову. Стас снял мокрую футболку, а затем подошел, точнее, подкрался ко мне, и я немного испугался, когда он приобнял меня сзади и прижался ко мне всем телом. Я ощущал его тепло, теплоту его горячего крепкого тела. Он наклонил голову, прильнув губами к моей шее и прикусывая чувствительную кожу. Я уже привык: какой-нибудь след обязательно будет, и Стас уж точно постарается, чтобы по мне было видно, что я уже занят кем-то. Резко повернувшись, я провел ладонью по его голому торсу и усмехнулся. — На твоем месте я бы хоть бы полотенцем обтерся. Простудишься — будешь потом еще долго выходить из этого полусонного состояния, — заботливо прошептал я ему на ушко, прижимаясь поближе. Отстранившись, Стас снял с меня футболку под предлогом того, что она уж очень мокрая после крепких объятий с ним. Да, действительно, на белой футболке были небольшие мокрые пятнышки от соприкосновений с мокрым торсом Мытника. *** Мы пили чай. У каждого по два пакетика в чашке — кто ж не любит чаек покрепче? Крепкий вкус черного чая, как в поезде. Не хватало только подстаканника, покачивания, тихого стука и проплывающих пейзажей за окном. Помню, вместе мы ехали в Минск. Это было так давно, да и я даже не помню, почему мы поехали не на машине, как обычно, а на поезде. Могилевский вокзал, платформа, уютное купе. Было прохладно, за окном пролетали снежинки, и поздно ночью (ведь мы ехали ночным поездом), когда на соседней полке посапывал барабанщик, Рома аккуратно, тихо и практически невесомо спустился с верхней полки и попросился ко мне под одеяло, потому что жутко замерз и никак не мог согреться. Что мне оставалось делать? Я принял его к себе, разрешил лечь на себя, обнять. Укрыл мое горе одеялом, еще и сверху его простыней. И только тогда Рома смог уснуть. До сих пор я не знаю, был ли это такой флирт, хотя, вероятнее всего, так как Рома был жутко холодным, он действительно замерз и в надежде согреться попросил помощи у лучшего друга. Он до сих пор не признался, с какого момента меня полюбил. Видимо, довольно давно. Сейчас я его гладил по ноге своей ногой и с теплой улыбкой все это вспоминал. Рома снова курил, полностью погружаясь в свои мысли. Впрочем, я и не был против. Самое романтичное, что можно придумать, — это сидеть вместе на кухне с открытым нараспашку окном, вдыхать аромат дождя и черного чая и вместе вслушиваться в тишину, думая о чем-нибудь своем, глубоком. Кончился чай в чашке, и Рома долил еще кипятка. Мы пили, пока заварка совсем не утратила свои вкусовые качества. Я кусал керамическую чашку, чувствуя характерный вкус. Рома сжал мою ладонь в своей аккуратной ладошке, и мы пошли в гостиную. Я завалился на диван. Жигарев прихватил плед и улегся под боком, лихорадочно тыкая пальцем на кнопку на пульте и выискивая хоть что-то адекватное на всех каналах, что у нас транслировали. В итоге, психанув, он оставил какой-то советский документальный фильм про жизнь военного и улегся на меня, раздвигая ногами мои ноги и прижимаясь коленкой к паху. Я любил такие ласки, особенно когда они переходили во что-то большее. Когда этот бледнокожий котенок начинает ласкаться о меня, я получаю просто дикое удовольствие и тоже начинаю мурлыкать, хитро улыбаясь. Прильнув губами к слегка покрасневшему уху и облизывая мочку, я все-таки напомнил басисту о том случае в поезде. — Рома, вот ты помнишь, как мы зимой ехали в Минск? Ты так сильно замерз, что спустился ко мне и попросился погреться. С утра было так забавно просыпаться с кем-то на себе. Я бы даже тогда и подумать не мог, что все так сложится и я каждое утро буду просыпаться с тобой на себе, как тогда. Он тихо хмыкнул, поправляя: — Почти каждое, не забывай. Я удивленно спросил, почему же. — Когда я обижаюсь, мы спим отдельно, — он рассмеялся, утыкаясь мне в волосы и целуя в макушку. Под вечер у меня разболелась голова, я еле-еле устроился на кровати. Даже попросил Рому принести таблеток. Он пожал плечами, пришел с упаковкой цитрамона и стаканом воды. — Заболеваешь? — Роман прижался губами к моему лбу и закрыл глаза, измеряя температуру. Тихо хмыкнув, он отстранился и погасил свет, ложась рядом и вздыхая: — Вот ты очень зря не вытерся тогда. А вообще, у тебя практически не горячий лоб, но мне лень идти обратно за градусником. Утром посмотрим, Стас. Этими словами пожелав мне спокойной ночи, Рома закинул свою катастрофически худую ножку на мои ноги, так их обнимая. Всегда любил процесс засыпания рядом с этим неугомонным лучиком света в моей жизни, который за день может успеть то, что я не успел бы и за три из-за размеренного темпа. Он так мило посапывал во сне, иногда что-то бурчал, я не могу это разобрать, чаще всего я нахожусь в это время в состоянии полудремы. Но иногда выходило что-то очень смешное, и я его будил своим хихиканьем. Удобнее всего было наблюдать за спящим любимым человеком с ладонью на его заднице. Я сжимал ягодицу в руке до синяков, сминал ее, но был предельно осторожным, боясь разбудить Рому. Вскоре боль слегка утихла, и у меня получилось уснуть до самого утра. *** Пробуждение — процесс очень интересный. Сначала ты просыпаешься физически. Потом пытаешься заставить поспать себя еще немного, если не выходит — приоткрываешь сначала один глаз, затем второй, а потом садишься на постели. К сожалению, большинство людей просыпаются морально только после чашки крепкого кофе, которую должен был принести в постель мне Стас. Но, вспомнив, что он плоховато себя чувствует, я практически скатился с постели и замычал, хватая солнечные очки и пряча чувствительные глаза от света, который озарил всю комнату. А Стас хорошо устроился — спал с рукой у меня на жопе, ничего не скажешь, а мое мастерство крепко засыпать, что бы ни случилось, не пропьешь. Эх, какой же Стас наивный, думал, что меня можно разбудить каким-то легким касанием. Разве что громким звуком, встряхиванием за плечо, трепанием волос и лишением одеяла можно заставить меня принудительно открыть глаза и начать делать дела. Занявшись кофе, я не забыл и позаботиться о сонном гитаристе — в еще одной кружке я залил кипятком средство, которое пьют, как только начинают заболевать. На начальной стадии простуды, так сказать. Еще принес градусник, который поленился принести ночью. Поставив поднос на небольшую тумбочку, я забрался в постель и коротко поцеловал Стаса в губы, а влезая языком в чужой, но уже хорошо знакомый рот, я помог ему проснуться. Он немного повредничал, даже попытался меня укусить, но потом приоткрыл глаза и взялся за кофе, а потом и за лекарство. — Тебе сегодня самому придется разбираться, я иду с друзьями гулять. Приду часам к пяти-шести. Но ты звони мне, пиши, я приеду, если уж тебе совсем будет плохо или одиноко. Я нежно поцеловал в щеку Мытника, не очень довольного таким раскладом. Понимаю, я бы тоже чувствовал себя ненужным, если бы, когда я приболел, Стас пошел гулять с друзьями и оставил меня одного. Но ничего, потерпит. Я полгода это все планировал: маршрут по городу, игры для коллектива скачал, вроде «правды или действия». И не пойти я не мог. Пока Стас лежал с градусником и смотрел куда-то вдаль, явно обижаясь, я готовил завтрак. То, что он очень любит, — кабачковые оладьи со сметаной. Минут через десять я поставил завтрак на стол и пошел в спальню, позвать своего приболевшего царя из постели откушать. Он трагически и наигранно ахнул, показывая мне градусник. Тридцать семь и шесть. Для утра — довольно высокая температура. Я тяжело вздохнул и прижал к себе Стаса, целуя его в макушку. — После завтрака выпьешь жаропонижающее. Ты голодный? В ответ он покачал головой и улегся получше, укрываясь одеялом с головой и затаскивая меня к себе. Как бы мне ни хотелось побыть со Стасом еще немного, но скоро надо было выходить. Я еще раз напомнил ему, словно мама, которая чуть ли не впервые оставляет своего сына с болезнью одного дома, что он может позвонить в любую минуту. И, собравшись, я вышел из дома. *** Мы шли по улице, хихикая. Точнее, это слово совершенно не описывало тот дикий хохот, который издавала наша компания. Мы дико смеялись просто от каждого слова, переходя на тухлые шуточки и слишком тупой юмор. Вот что можно назвать настоящей дружбой. Пара человек из компании рассказывали о своих женах, о смешных ситуациях с ними, жаловались на то, что они ноют: мол, хочу детей. А я вспоминал о Стасе, чувствовал себя последней сволочью. Друг познается в беде, а я его оставил. Внезапно спросили: «Рома, ты чего?», подергав за плечо. Я покачал головой. «О своей вспомнил», — тихо буркнул я с грустной улыбкой на губах. Стали проводить допрос: кто же эта таинственная «моя», какая она, какой типаж, какой размер груди. Я усмехался и молчал. Телефон в кармане завибрировал. Я заволновался, щеки начали гореть на легком морозе, становясь еще краснее от смущения. Он попросил, чтобы по пути домой я купил мед. Друзья сразу же заглянули, что же я так сосредоточенно набирал. Все выглядело слишком откровенно, но я пытался более-менее натурально сказать, что Стас просто друг, который у меня в гостях и приболел. Эти подозрительные взгляды пугали. За просто друга я бы так не оправдывался. Все утихли, вскоре забыли о моей личной жизни и вернулись к глупым шуточкам. Черный юмор и шутки про геев всегда спасали. Скоро мы уже сидели столом в более-менее приличном заведении. Я пил пиво, запуская в телефоне приложение «правда или действие». В нашей мужской компании не было женщин, так что когда попадались задания с поцелуями, слава всем богам, что не мне, все хихикали, но говорили, мол, нет, не буду я его целовать, это же противно. Пусть и немного брало за живое то, насколько гомофобным был сегодняшний юмор, я особо не обращал внимания и потихонечку напивался. Пять, шесть бокалов пива — и я уже уложил голову на стол и напевал тихую мелодию, постукивая пальцем по столу. Наконец-таки все начали расходиться. Мы задержались, и я не видел пропущенных от Стаса. Уже была глубокая темень, телефон потихоньку разряжался. Вот что может быть страшнее, чем потеряться в безлюдном районе? Правильно, потеряться в безлюдном районе пьяным. Не знаю, как я туда забрел. Видимо, хотел еще пройтись пару остановок до метро, все равно бы успевал на последний поезд. Стас еще раз позвонил, на этот раз я ответил, рухнув на лавочку, пытаясь сделать свой голос чуть трезвее. — Где, блять, тебя черти носят? — Я очень редко слышал его голос настолько строгим, но было приятно, что нотки беспокойства тоже слышались. — Ты не поверишь, — тут я икнул и полностью выдал свое состояние, — но я не знаю, где я. Я заблудился. — Ты сейчас шутишь? — Стас был зол, но выпал в осадок. Скорее всего, понял, что меня нужно ограничивать в плане выпивки. Напьюсь до потери памяти и даже не замечу. — Если бы я шутил, я бы уже ехал бы домой, Стас! Забери меня отсюда, — опять стал влиять алкоголь. Интонация была такой, будто бы я сейчас разревусь. Хотя практически так и было, и это было просто ужасным чувством безысходности. — Быстро подошел к любому дому и назвал свой адрес. Я сказал, быстро. Этот строгий тон заставлял вздрагивать. Мелко дрожа, я поднялся с лавочки и, пошатываясь, дошел до дома, где на табличке была написана улица и номер дома. Сразу же сообщил это Стасу, а потом присел на корточки. — Ты заберешь меня, правда? Я люблю тебя. — С удовольствием бы оставил, чтобы подумал над своим поведением, но не могу, — сказал он и бросил трубку. Повторюсь: ничего страшнее, чем потеряться в пьяном состоянии, быть не может. *** Все шли на поиски своего счастья. А я шел на поиски своего несчастья. С температурой под сорок я как можно быстрее собрался и сел в машину, набирая в телефоне нужный адрес. Надо бы найти его до утра. Да, я был жутко зол на него, но Рома есть Рома. Накидается и не заметит, тем более, если ему в этом помогают его друзья. Надо бы его научить пить, но вот только сколько бы я ни пытался, он все это пропускает мимо ушей и в следующий раз опять забывает про все рамки, и я опять приношу ему таблетки и водичку во время тяжелого утреннего похмелья. И где он? Я приехал точно по адресу. Крикнул его имя. Он отозвался и привстал с земли. Я подбежал к Роме и схватил его за запястье так, чтобы остался синяк, который будет каждый раз напоминать об этом случае. В случае надобности еще оставлю там же. И еще. Но кто бы мог подумать, что Рома будет настолько испуган? Глянув на его лицо при тусклом свете фонаря, я понял, что он волновался так же, как и я, может, больше. Глупое зареванное создание. По его щекам все еще катились горячие слезы. Так крепко его к себе я еще никогда не прижимал. Рома намочил слезами мое пальто. Я очень редко видел его таким, в таком состоянии этот на вид хрупкий мальчик, но в душе очень сильный мужчина был в последний раз в начале двухтысячных, ревел и ревел, а затем родился просто чудесный текст песни, пусть и слегка депрессивный, с намеками на его суицидальный настрой. Отстранив Рому от себя, я приложил палец к его губам: — Чш… Тише. Я тебя нашел? Нашел. Только больше не буду разрешать пить без моего присутствия. Еще раз такое случится — точно оставлю. При виде него злость как рукой сняло. Поглаживая чувствительного Жигарева по волосам, я тихонько повел его к машине, находясь в безумно странном состоянии.