23

Здесь много блеклых цветов, но Эдвард Нигма бросает взгляд в зеркало, и видит там искрящийся бирюзовый. Как чистая вода горного озера. Стоит только облизнуть пересохшие губы, на секунду прикрыть глаза. И вокруг заплещется вода. Это цвет его спецовка. Он обычно исключает себя из общей картины: он тот, кто приходит после титров, но сейчас закончилась только первая часть, и он видит себя как действующее лицо. Опускает взгляд на скорчившееся тело, втиснутое страхом между старым комодом и стеной. – Белый мужчина тридцати пяти лет без видимых телесных повреждений, – говорит Нигма, почувствовав знакомый запах пригоревшего кофе и дешевого табака. Говорит быстро, чтобы слова не жгли его щеки изнутри, не щекотали язык. Нигме хочется дотронуться до ворота, скрытого слоем защитной спецовки, и потянуть его прочь, хочется прокашляться. Поэтому он держится неестественно неподвижно, он застыл, движутся его губы и глаза. – И тебе привет, Эд, – говорит детектив Харви Буллок, подходя ближе. Нигма принюхивается снова. Дождь и что-то незнакомое. Свежее. Тяжело понять из-за сбивающего с толку навязчивого запаха серы. – Внезапная коронарная смерть, полагаю, –говорит он, поправляя очки. – На первый взгляд между тремя и шестью утра вчерашнего дня. Точнее как всегда – после вскрытия. – Что еще? – Несколько старых переломов и синяков, кровь под ногтями. Нигма опускается рядом с телом, берет безжизненную руку в свою и трогает холодную кожу, собирая ее морщинками и разглаживая. Он откидывает с чужого лба прядь грязно–рыжих волос и издает возглас. Буллок наблюдает. Брань застревает в его горле, и от того его немного першит. Каждый раз, заставая Нигму за работой, он чувствует себя зрителем на запрещенном фильме, на который не собирался идти. – Он пытался выцарапать себе глаза, – говорит молодой эксперт, говорит с придыханием, почти улыбаясь. Буллока передергивает, но причина этого – вовсе не остывший труп. В соседней комнате раздаются приглушенные рыдания. Подруга умершего не может прекратить, готова рыдать на плече у каждого, кто окажется достаточно любезен, чтобы задержаться рядом. Ее внешний вид – даже на беглый взгляд Буллока – говорит о принадлежности к миру мертвых. И, конечно же, новичок сейчас с ней. – Он такой хороший, такой добрый ко мне. Что мне теперь делать? Всегда только о себе. Ответа никак не разобрать, зато прекрасно слышно, как на улице кричит бездомный сумасшедший. Он машет медным колоколом, привлекая внимание, но слова его заглушает дождем. – Дай мне взглянуть, – хмуро приказывает Буллок, бесцеремонно отталкивая Нигму со своего пути. – Как угодно. – В голосе парня что-то неуловимое, что-то заинтересованное. Буллок смотрит на труп и быстро отворачивается. Это понедельник, говорит он, всегда чертов понедельник. И это самое безобразное посмертное выражение, какое он когда-либо видел. В грязное оконное стекло бьется насекомое, из крана капает вода. И еще эти рыдания. И вонь. Как же мерзко. Может, я старею? Жилище еще не стало притоном, но стенах – древние обои и вульгарные плакаты, несвежая одежда комком на диване, пустые бутылки и банки из-под пива под столом, у кресла, на подоконнике. Какие-то книги, какие-то безделушки, какая-то злоба и потерянность. Харви тянется к фляжке, спрятанной за пазухой, но чужие шаги заставляют его остановиться. Буллок поворачивается к двери. – Все самое интересное для новичка, – говорит он. – Гарольд Стоун, местный уличный боец, передознулся своими витаминками, увидел радужных гномиков и окочурился от ужаса. Дело, достойное Шерлока Холмса. Новый детектив широким шагом проходит в комнату, и Нигма сразу же вскакивает, выпрямляется во весь рост. Он выше всех на голову, но вдруг превращается в неразумного ребенка и хочет встать на цыпочки. – Детектив Джеймс Гордон, – представляются ему. Нигма смотрит. Ему становится не по себе от призрачного теплого прикосновения к вискам, локтям и стопам. Он мнется с ноги на ногу. Бормоча какую-то глупость, протягивает Гордону пару перчаток. Тот умело натягивает их на широкие ладони и начинает осмотр. Оскал мертвеца, его выпученные глаза в обрамлении кровавых царапин нисколько его не трогают. – Если ты не понял, нам тут делать нечего, – снова пытается Буллок. Эдвард кусает щеку изнутри, пытаясь сдержаться. Нужно время. Главное – удачно выбрать момент. – Я понимаю, ты пришел сюда вершить справедливость и причинять добро, но не все дела будут захватывающим приключением. Иногда все просто. Гордон не отвечает, он всматривается в искаженное от ужаса лицо мертвеца. Он и сам почти не дышит. Эдвард кашляет, привлекая к себе внимание, ему хочется, чтобы Джеймс Гордон глубоко вздохнул. От удивления. Непременно. Под следующим взглядом Гордона он как в лучах прожектора, и он толкает дверь от стены. Со скрипом она движется к косяку, и захлопывается с мягким щелчком. А с той стороны… Полицейские смотрят на кровавую надпись, и Нигма отмечает, что выражение их лиц одинаково. Может что-то получится, думает он. ИДИ И СМОТРИ – Иди и смотри? – читает Буллок. – Хорошо его унесло. В рассеянном свете Гордон кажется Нигме восковой фигурой. Как бы не растаял. Детектив стоит к нему спиной, рассматривает неровные буквы. – Кровь не убитого, если он не хранил запасы в холодильнике, – замечает Гордон. – Убитого? Вот так сразу? У него все лицо в крови, – морщится Буллок, его пальцы выстукивают на бедре нервную дробь. – Слишком ровный почерк для ослепшего человека в предсмертных муках. Отправьте кровь на анализ. Пусть здесь сфотографируют каждой клочок мусора, тело – на вскрытие, и… – Гордон, словно не услышав, окидывает комнату взглядом. – Я снова поговорю с девушкой жертвы. Отдав необходимые указания, он исчезает в коридоре. Нигме кажется, что за ним тянется свежий поток воздуха, вихрь или волна. Но откуда здесь взяться этой свежести или чистоте? Нигма делает глубокий вдох. – Нет, ну ты видел это? – жалуется Харви, когда вокруг них возникает рабочая суета. Эд только пожимает плечами. Может и не растает.

***

– Ладно, в чем твоя проблема? Гордон гипнотизирует взглядом стакан воды. В закусочной немноголюдно –несколько постояльцев и пара случайных гостей. Заведение недалеко от участка, и вокруг всегда найдется тот, кто захочет подслушать, поэтому Харви спрашивает тихо, но смотрит настойчиво. И устало. – Девушка не дает? Папаша в детстве упражнялся с ремнем? В армии загнали? Буллок нарывается, и они оба это знают, но Гордон держит себя в руках. Смотрит ясно, немного разочаровано. Буллока это бесит. – Девчонка сказала, что Стоун часто проигрывал, но всегда приносил деньги. Не надо быть копом, чтобы понять, в чем дело. Следов взлома нет, значит, Стоун сам впустил убийцу. Наведаемся в его клуб – узнаем, может он расстроил кого-то из своих. – Ты действительно думаешь, что кто-то пришел к этому двухметровому бугаю и напугал его до смерти? – А ты все еще настаиваешь на версии с передозировкой? Тогда жди результатов от Нигмы. Я сам схожу к бойцам. – Сходит он, да. И сразу им понравится, вот с первого взгляда, – бурчит Буллок. – Послушай, Харви, – Гордон поднимает на напарника глаза. – Я согласен: на дело столетия не тянет, но это мое первое расследование здесь, и я хочу закрыть его в полной уверенности, что учтены все детали. От тебя требуется просто отойти в сторону, если ты настолько заржавел, что не можешь шевелить своей задницей. – Хорошо, что это не дело века. Представить боюсь, что бы ты тогда натворил. – Тогда договорились. Гордон делает глоток и поднимается из-за стойки. – А грубить мне не надо, не советую, - запоздало огрызается Буллок. – До связи. Напарник. Гордон уходит, собранный и уверенный в своих силах, оставляя Буллока мучиться от злости и стыда. Дождь все еще льет, сейчас бы под теплую крышу ближайшего гостиничного номера, под крыло новой пташки. Где-то под резкими светом ламп Нигма мешается коронеру, достает своими замечаниями и загадками, а в трех кварталах вопит безумный бездомный. Темнеет.

***

Джеймсу Гордону осталось спать семь минут, семь минут до звонка из участка. В съемной квартире, наполненной воспоминаниями о прежних жильцах, у него нет ничего своего, не распакованы даже сумки. Только пара костюмов на вешалке, бритвенный станок, зубная щетка в ванной и полотенце, скомканное на спинке стула. Его пот на простынях, его дыхание нарушает хрупкую тишину. Его будто и нет, он здесь не полностью, пытается избежать вовлеченности. Он тяжело дышит, глазные яблоки движутся под опущенными веками. Стоун приходит к нему в последние минуты сна. Говорит, смотри. Просит, угрожая: смотри. Звонит телефон, и Гордон хватается за него, как за спасательный круг. – Резкий выброс катехоламина в кровь, сердце, измученное анаболиками, просто не справилось, – нехотя говорит Буллок, но Гордон чувствует странную признательность и желание поблагодарить. – Ты позвонил мне в четыре утра, сказать, что я был прав? – Есть еще кое-что. – Буллок замолкает. – Я тут побеседовал с ребятами... В общем, я решил, что ты захочешь узнать как можно быстрее: был еще один с такой же надписью неделю назад. Поздравляю, детектив. Голос напарника становится язвительным. – Похоже, – слышит Гордон, глядя в потолок, – твое первое дело здесь действительно чего-то стоит. Гордон отключается. И нельзя оскорбиться поздравлению, изобразить святую невинность, ведь в глубине души он действительно начинает радоваться.