Вечернее письмо неизвестного

Когда из яви сочатся сны, Когда меняется фаза луны, Я выхожу из тени стены — веселый и злой. Когда зеленым глаза горят, И зеркала источают яд, Я десять улиц составлю в ряд, идя за тобой. (Майя Котовская — «Тень на стене»)

***

      Когда в твое окно бьются, оставляя смазанные отпечатки, призрачные лунные ладони, когда свечи в твоем убежище плачут и гаснут, истекая жирной копотью — выходи за порог.       Когда строки в твоем дневнике причудливо скачут и с песчаным шорохом осыпаются с листа, и странно плывет и двоится комната в прозрачных глубинах зеркал — выходи за порог.       Когда слышишь, как во мгле цокает по мостовой острая кость и в пропитанном запахом твири воздухе носится сухой издевательский смешок — сбрось тяжелый засов, распахни дверь черному ночному ветру и выходи.       Я здесь. Я ждал тебя. Загляни в мои глаза.       У меня сотня имен и тысяча примет. Моя память теряется в дремучей тьме веков. Я с рождения отравлен всемогуществом и безвременьем. Я начал скучать раньше, чем люди изобрели слово «скука».       Можешь представить, как ценен ты для меня — мой единственный враг!       Моего прихода боялись — и молили о нем. Со мной заключали союзы и тайные договоры — и меня пытались заставить служить. Меня призывали — от отчаяния или от безделья.       Но тех, кто осмелился бросить мне вызов, можно перечесть по пальцам одной руки. Той самой, которую я сейчас протягиваю тебе. Быть врагом тоже нужно уметь, а хороший враг — на вес золота. Такие встречи полагается праздновать.       Выходи и насладись со мною праздником, который я устроил для тебя.       Ты ведь здесь по моему приглашению — хотя наивно полагаешь, что приехал сам и сам решил остаться. Какое удовольствие — наблюдать, как сжимаются твои кулаки и резче обозначаются скулы на лице, когда ход за ходом я разрушаю твои честолюбивые планы! Бесчестный прием — но разве я святой, чтобы играть честно? К тому же, я давно заметил — препятствия только подогревают твою решимость.       Когда раз за разом лезет в пасть гибели один из тех, кого ты поклялся сберечь любой ценой, когда тишину улиц разрывает выстрел, возле уха шипит смертоносная сталь, а успех твоих начинаний зависит только от твердости руки и силы характера – да, тебе уже не скучно!       Когда, каждый миг рискуя жизнью, ты пробираешься по зачумленным и наводненным мародерами кварталам, мимоходом даря облегчение страждущим, а горожане приветствуют тебя, как ангела последней надежды, – о, ты любуешься собой, упиваясь своим благородством и миссией избавителя!       Когда тебе постоянно недостает полуслова, получаса, чтобы ухватить кончик запутанного клубка тайн, который представляет собой этот городишко, когда твои пальцы вновь и вновь смыкаются в полудюйме от разгадки – ах, как сладко, как яростно, до боли, до судорожных рыданий ты ненавидишь меня!       Выходи, мой драгоценный враг, этот безумный карнавал — в твою честь!       Оглядись вокруг: над городом реют флаги — серые полотнища чумных пугал. Весело танцует на пышущих жаром и смрадом улицах всепожирающий огонь. Стены зараженных строений рдяный мох украшает прихотливыми пунцовыми соцветиями, а стоны обреченных складываются в дикую и бесшабашную музыку — сводящую с ума пляску смерти.       Смотри, стекаются в город гости — мары и шабнаки, существа из костей и глины. Бродят по улицам, кружатся на перекрестках, жадно пьют густое багряное вино — теплую, сладкую кровь, что так щедро и без разбору льется на улицах в эти дни.       Взгляни — крысы снуют повсюду, чертя линии на теле гниющего заживо, гибнущего города. Крысы — лучшие гадатели, они тоже статисты в моей постановке!       Я — художник, я — режиссер, я — импресарио этого адского спектакля. Меня не загнать в рамки медицинских догматов, меня не закупорить в пробирке, меня не запереть в клетке наукообразных рассуждений. Я — это все, что ты видишь вокруг, я — это то, с чем ты поклялся бороться, я – тот, над кем ты вознамерился одержать победу.       Я меняю декорации, я ставлю пантомимы и интермедии, я наращиваю темп, раскручивая интригу — и у тебя нет времени осознать, что ты сам уже почти побежден.       Твоя роль определена, спектакль на всех парах несется к финалу, а в финале, мой исключительный враг, ты обречен стать моим.       Ты и так уже почти принадлежишь мне. Разве ты не видишь, что за эти несколько дней твои руки отняли жизней больше, чем спасли? Ты давно ходишь по краю, а вместо борьбы со смертью снова и снова стремишься в ее объятия.       Ты ведь слышал в Многограннике одобрительный смешок бесплотного Симона, ты чувствуешь на плече невесомую длань Ночной Хозяйки, ты видишь, как растет горькое разочарование в серых глазах девчонки-чернокнижницы, а лукавые близнецы-архитекторы в открытую объявили тебя третьим братом.       Слышишь — простецы и пьяницы с детской прозорливостью уже поставили наши имена рядом. Они говорят больше, чем знают, они чувствуют, что за твоей спиной вздымаются призрачные крылья моего плаща.       Двоедушники и песиголовцы знают о тебе все — потому что, когда ты заговариваешь с ними, пока выторговываешь у них сплетни или припасы, они видят меня. Видят, как видят Прозрачную кошку, я подмигиваю им, нашептываю на ухо забавные истории и вкладываю коробки с порошочками в их ручонки.       Я всегда стою за твоим правым плечом. И когда ночью ты прильнешь щекой к ограде Шнурочной площади, чтобы снять метким выстрелом очередного душегуба, по другую сторону решетки, лицом к лицу, на расстоянии поцелуя буду стоять я.       Я мог бы сокрушить тебя одним стремительным ударом.       Но этого я тебе никогда не скажу, о мой возлюбленный враг!       Я отдаю должное твоей игре. Я подпустил тебя опасно, возбуждающе близко. Ты ненавидишь меня с такой страстью, от которой до любви осталось полшага.       Так сделай эти полшага — сойди с порога в пропахшую кровью и твирью ночь и сожми горячими пальцами мои — сухие и твердые. Пойдем кружить по ночным улицам в смертельном хороводе с играющими бритвами лихими ребятами Браги, затеем гульбу с бандитской вольницей Грифа — они тоже мои подопечные, чтут меня покровителем своей неверной удачи и исправно платят десятину.       Будем пить едкий твирин и греть озябшие руки у огня, разведенного в чумной яме, где едва не нашел свою гибель отчаянный Петр.       Будем любоваться гибкими телами твириновых невест — они-то точно знают, они видят, кто пляшет вместе с ними меж ночных костров, когда они вьются и изгибаются в древнем танце, оплодотворяющем Степь.       А в кабаке Андрея для нас наверняка найдется и крепкое словцо, и смачная шутка, и отличные контрабандные сигары, и заветная бутылочка золотого пряного рома, настоянного на двадцати одном жгучем перчике.       Выходи, Эн-Даниил.       Прогуляемся.