Безудержный порыв

Артур. POV — Да, Мерлин, это лес, очень страшно. Особенно днем. В двух шагах от замка, — начинаю посмеиваться я. Настроение значительно улучшилось еще когда мы не взяли лошадей. Если Мерлина напугало что-то настолько вблизи от вооруженной до зубов мудрости стражи, значит, точно примерещилось. Ни один маг не рискнет заниматься своими темными делами так близко к Камелоту. Если ему еще жизнь дорога. Пошутить или нет по поводу того, что Мерлин выглядит так, будто встретил призрак Ланселота? — Мы почти пришли, — безжизненно произносит Мерлин, почти одновременно с раздавшимся из-за кустов жизнерадостным детским ревом. — Это уже серьезнее, — соглашаюсь я, мрачнея. Нельзя сказать, что наследника я хотел исключительно ради продолжения династии. Во всяком случае, так стало когда Гвен, увы, лишь ложно забеременела. Мне начало нравиться представлять этого маленького человечка. Жалеть, что тот не познакомится с дедушкой и наоборот. Думать о том, что я ему расскажу, чему научу, что смогу передать. А что от него или нее лучше скрыть под семью крепкими замками. Чего бы не отдала моя бывшая королева за эту кроху, которую кто-то выбросил за ненадобностью. Вместе с люлькой. Странно. Не слышал раньше о таком. — Все еще серьезнее, чем ты думаешь, Артур, — кривятся дрожащие, совершенно бескровные губы Мерлина в подобии улыбки. — Расскажи мне еще, что я думаю, ясновидящий, — пренебрежительно фыркаю я, тогда как руки сами вдруг тянутся к малявке в колыбели. Мерлин глухо вскрикивает, дергается в нашу сторону, застывает с протянутыми вперед руками. — Да что с тобой такое?! Сам болтался без дела, меня от дел оторвал, несешь ахинею какую-то! И причем здесь вообще магия? Не говоря о тебе. Ну-ка, цыц, малявка, тебе никто слова не давал! То, как сразу притихает белобрысый комочек, вызывает у меня смех, заставляет забыть о раздражении. Он такой забавный. Рожица жуть смешная, красная, зато глазенки такие, что утреннее небо обзавидуется. Чем-то смутно знакомые глазенки… Слышу приближающиеся голоса и шаги, звон стали, оборачиваюсь и вижу нескольких гогочущих над чем-то стражников, окликаю, подзываю к нам. Ноль эмоций. Интересный сегодня денечек выдался с утра пораньше. Кричать громче не решаюсь из-за малявки. — Ты чего примолк? — поворачиваюсь обратно к Мерлину, не отрывающему от нас взгляда ловящей грезы сомнамбулы, — Может, объяснишь, наконец, зачем ты меня сюда притащил и что все это значит. Подкидыш и подкидыш, что такого-то? Странно, что не в тряпье, да еще и в собственной люльке, но все бывает. — Артур, лучше тебе сесть, — говорит Мерлин без тени шутки в голосе. — И… дай его мне… еще уронишь… Хмыкаю и передаю уморительно таращащуюся голубыми глазенками малявку Мерлину. По душе неприятно шкрябнула тонким острым когтем невидимая кошка. Чувство, что Мерлин боится, как бы я не оторвал младенцу голову. За кого он меня принимает, за моего отца? Магия под запретом, да. И продолжает караться ее использование. Но не истребляться новорожденные, дети! Хоть что-то начинает проясняться — Мерлин откуда-то знает, что малявка из этих. Выбирая между огрызнуться на Мерлина и подколоть Мерлина, обреченно закатываю глаза и с тяжким вздохом усаживаюсь на землю. Уложив малявку обратно, тот присоединяется ко мне. Не могу не отметить что так, чтобы загородить подкидыша собой. Чарующе, спасибо, еще раз за сегодня порадовал. — Артур, это наш с тобой ребенок. Хорошо, что я уже сидел. *** Мерлин. POV Артур молчит так долго, что я начинаю сомневаться произнес ли эти кошмарно звучащие слова вслух, или, в бессчетный раз, лишь мысленно. — Мерлин, не смешная шутка, — раздается ответ, когда я почти решаюсь повторить сказанное. — Стал бы я так шутить, прекрасно зная, как ты переживаешь из-за несчастья с Гвен? Ты скрываешь это, но не настолько хорошо, чтобы я не заметил. — глухо выкрикиваю я в ответ. Мне смертельно больно от того, как ты сейчас выглядишь. Мне до смерти страшно, что это последние наши с тобой общие минуты. Мог бы — молчал и дальше. — Ты спятил? — Я — маг. — Совсем спятил. — Я величайший из магов, какие были и будут. — Вот теперь мне действительно страшно. Мерлин, ты здоров? — уже настоящее беспокойство в голосе. Не верит… На мгновение зажмуриваюсь, хватаю воздуха, как перед прыжком в ревущую смертоносную бездну, и скорее выпаливаю… все, что успею… — Я такой от рождения. Я хотел сказать тебе. Однажды почти сказал, в Элдоре, помнишь? Мою вину, мое колдовство, взял на себя перед смертью Уилл. Я никогда не использовал магические силы, кроме как во благо. Защищая тебя. И даже твоего отца. Он же твой отец. Артур, я не знаю, еще меньше тебя представляю, как такое могло случиться. Среди ночи я почувствовал, что мне нужно уйти, уединиться, спрятаться… Так с ночи тут и сижу. Огородив это место ото всех заклинанием. Потому стража нас и не заметила, никто не услышал детского плача. Ты — только когда вступил вместе со мной в защитный круг. Колыбель с пеленками было наколдовать того проще. Пытаюсь принять гордый вид, пошутить, улыбнуться. Зачем-то. Наверное, за тем, чтобы увидеть на твоем потрясенном, исказившемся, ставшем чужим лице такую родную и любимую улыбку еще хоть раз. Хоть такую… Уверен, у меня такая же совершенно сумасшедшая. — Надо бы было сбежать. Но я не могу уйти от тебя. Не могу жить без тебя, Артур. Жизнь без тебя я не мыслю… — Это же надо, еще одна разновидность ложной беременности, теперь магической. — запрокидываешь голову и смеешься ты, но страшен твой смех. — Стесняюсь спросить, и как это у тебя получилось, Мерлин? — А ты про главного древне-греческого бога Зевса хоть чего-нибудь слышал? — чувствую себя задетым настолько глубоко, что язвлю в ответ, — Он богиню мудрости Афину родил головой! — Так, стоп, хватит с меня подробностей! — выставляешь ты руки раскрытыми ладонями вперед и тут же закрываешь ими лицо, роняешь голову. Отчаянно не желая этого, кажется, все же начинаешь верить, всеми тающими на глазах силами сопротивляясь этому… — Он просто вдруг оказался у меня на руках, — тихо говорю я, чувствуя, что улыбаюсь сейчас по-человечески. С нежностью и печалью, с жалостью. — Взялся из ниоткуда во все нарастающей вспышке света. Только я чувствовал, что это мой свет. Часть меня. И часть тебя. Лучше мне не объяснить. Но глаза у него твои. И орет он в точности, как ты. Артур убирает от лица руки, открывает рот, но так и не находит, что сказать. Сжимает виски ладонями, закрывает глаза и опускает голову обратно, его сильные плечи никнут. — Я — сама магия во плоти, Артур, — сам едва слышу свой голос, почти не узнаю его, — Она моя плоть и кровь, идущая из самой земли и всего сущего. У всего этого не разрушительное, а созидательное начало, женское. Может, так оно все и получилось… Я… я думал о том… сожалел о том, что… что я твой любовник, а не жена тебе… Слышишь ли ты вообще, что я говорю тебе, все глубже заколачивая гвозди в крышку собственного гроба? И еще одного, маленького совсем… Нет, не верю, что ты это сделаешь… Разве что захочешь сделать, потому что я тебе не позволю. Не верю, нет, иначе бы молча ушел, спасая то, что еще можно. Веру в тебя… Любовь к тебе… И все равно… боюсь… Никогда тебя не боялся раньше, только за тебя. — Хоть понятно теперь, почему на тебя западают самые мужественные из моих рыцарей. Все-таки слышит. Пытается шутить. Я, в свою очередь, пытаюсь улыбнуться. Сердце неистово бьется в надежде, начавшей перевешивать страх. — Помню я Зевса этого, он своих детей жрал. — падает молотом твой бесцветный голос. — Это Кронос, не Зевс. Кронос хотел сожрать и Зевса. Артур, прости, я… — не могу договорить. Могу только представить, как тебе сейчас плохо еще и от этого. От того, что я стремился припрятать от тебя твоего же собственного ребенка, считая, что ты убьешь… что поднимется рука, каким бы он ни был… — Сколько же ты мне врал, Мерлин, — холодный отчужденный голос, скрывающаяся за ним клокочущая ярость и жгучая обида, какие не забывают и не прощают. Когда не любят беззаветно, всей душой… — Прости, Артур! — оправдываться не буду. Если не поймет причину моего молчания сам — объяснять смысла нет. — С чисто женским коварством врал. — Я такой. Сам видишь. — Убить бы тебя. — Убивай. — вскидываем друг на друга взгляды, вспоминая одно и тоже, знаю точно. Тот наш разговор в темнице, тот наш первый день, — Только не гони от себя. — добавляю, как тогда, — И о нем позаботься… — Не слишком жирно тебе будет, а, Мерлин? — снова шутишь ты, и у меня начинает отлегать от сердца. — С пивом потянет, — несмело отшучиваюсь и кое-как улыбаюсь в ответ. — Гаюс уже знает, что стал дедушкой? Это прозвучало так, что мы, не сговариваясь, валимся от хохота в траву, ржем дикими жеребцами, будим нашего сына (для меня и то это звучит полной дичью). Смеемся до слез. Или просто плачем. Чтобы не рехнуться. Не потерять, не дать всему погибнуть. — Не знает. Но знает, что я маг. — Превосходно, кто еще. Цыц, мелкий, кому сказано! То-то же. — Родители, Уилл… Ланселот… — боюсь посмотреть на тебя и уже жалею, что сказал. Поперло на правду, одну только правду и ничего, кроме правды! Вовремя! Задумчиво рассматривающий облака, король Артур медленно, смачно, со вкусом выругивается так, что у меня только глаза на лоб едут. -… как же без Ланселота, кто бы сомневался! Мне бы точно не следовало… — Артур… — неловко притрагиваюсь к твоей руке. И не скрываю слез, когда твоя ладонь сжимает мою. Если что, отшучусь, что молодым матерям все простительно. — Что Артур? — недовольно морщишься ты, но стираешь большим пальцем свободной руки слезы с моего лица. — Простить тебя опять, да? — Друиды меня называют Эмрис. Я последний повелитель драконов. Никто, обладающий магией, не использует ее больше во зло в Камелоте потому, что я слежу за этим, пресекаю, за последние девять месяцев мои силы почему-то удесятерились… — Так, все. С меня на сегодня точно хватит! — обрываешь ты меня, отбирая руку и зажимая уши. Снова смеемся. Опять замолкаем… Вновь слишком надолго. Мне остается лишь ждать, что ты скажешь… И я жду. Боясь дышать, — Мерлин, я ничего не понимаю… — Это твое нормальное состояние, Артур Пендрагон. Благодарю, Ваше Величество. — хватаюсь за затылок, по которому схлопотал такую затрещину, что в голове зазвенело. — Я только знаю. Как мне поступить. Как поступить правильно. *** Артур. POV Я все ждал, когда Мерлин признается, что говорит неправду. Тогда как он признавался в столь долго скрываемой от меня правде. Мне все хотелось расхохотаться во всю глотку и предложить наколдовать что-нибудь эдакое. Но я молчал. Боялся признаться себе, что страшусь произнести эти слова. Потому что он наколдует. Запросто. Потому что Мерлин и вправду маг. Потому что самый дорогой человек врал мне в глаза, каждое наше вместе прожитое мгновение. Потрясение было настолько велико, что мне понадобилось долгое время, чтобы пережить его. Я старался скрыть это, но Мерлин все видел, чувствовал. Если бы я не спал с ним, если бы не то, к чему это привело, самым немыслимым и невероятным образом, времени мне бы потребовалось еще больше. Ничего более сумасшедшего в стенах Камелота произойти не могло. Можно подумать, выкорчевываемая огнем и мечом магия вернулась, чтобы взять свое обратно. Раз уж она повсюду и вплетена в ткань мироздания. Отделять зерна от плевел, поддерживающее жизнь от ядовитого — вот что нужно было делать. Так я в итоге и сделал. *** Отец мне точно когда-нибудь спасибо не скажет за то, что при дворе Камелота появился придворный маг. Он же моя вторая фактически официальная половина — я сделал Мерлина соправителем. И он же… Хоть иди проверяй не перевернулся ли отцовский гроб. Но внук бы ему точно понравился. Как может хоть кому-то не нравиться такая чудесная малявка? У моего мага есть две руки, правая и левая. В смысле, Моргана и каким-то ветром принесенный сюда подросший мальчишка-друид, Мордред. Все они трое творят такое, что рыцарям Камелота потихоньку становится откровенно скучно. Нужда в них отпала, процветающий Камелот защищать больше не от чего. Послать их, что ли… куда-нибудь… по очень важному делу… принести то — не знаю, что, но очень нужное. Остается придумать, что именно. С придворным магом и соправителем посоветоваться. *** Все это так странно. Как в сказке. Которых полным-полно в книгах Гаюса. Где говорится о существах, не живших в действительности, а потом оказывается, что им что-то понадобилось от Камелота. Сложат ли когда-нибудь сказки про него, про всех нас? Остается только порадоваться, что я не доживу до этого времени. *** Я засыпаю и просыпаюсь подле человека, любящего меня так, что поневоле задумаешься, чем можешь воздать, ведь так хочется! Но нечем. У него уже есть все и больше ничего не нужно. Вот и у меня так же. С ним. И с тем, что мы умудрились натворить. Назвали мы его Балинор. Мне хотелось подколоть Мерлина на счет того, не хочет ли он назвать наше дитя Ланселотом. Но не стал. Если я о чем-то жалею в своей жизни — так об этом. *** Отец жил так, как считал правильным и нужным он. Я поступаю так же. И кто меня в этом упрекнет. Кроме него, само собой. *** — Артур… — полный сердечного тепла шепот у уха. — Чего тебе, спи давай, сволочь ты, только бы разбудить… — отмахиваюсь, как от назойливого комара. — Хочешь пойти на этот раз со мной вместе?.. — Куда еще, за каким… Чего?! — подскакиваю пружиной, пораженно уставившись на Мерлина. Смотрящего на меня мягко светящимися внутренним, идущим от души, светом глазами. — Того самого! — весело смеется мне в лицо сама магия во плоти, с любовью заглядывающая мне в глаза, — И скажи уже это, не мучайся. — Что сказать? — наспех сооружаю относительное недоумение. — Тебе же хуже, тогда скажу я… — делает Мерлин красноречивую паузу. Не поддаюсь, не дождешься. — Игрэйна. Назовем ее Игрэйна, не возражаешь? — Ее? — давно пора привыкнуть ко всяческим чудесам, но все никак не удается. В том их и прелесть. Меня так трогает то, что ты назвал имя моей матери. Мне хочется думать, что отец понял бы, почему мы назвали нашего мелкого не его именем. Здорово быть королем — как сказал, узаконил, так тому и быть. Наш с Мерлином сын — законный престолонаследник Камелота. Откуда он вдруг взялся… И так все догадываются, при расцвете буйным цветом магии вокруг. — Хочешь пари? — Нет, спасибо, только не с тобой. Хочу пойти. С тобой. *** Переплетаем пальцы рук и уходим в ночь. Вдвоем.