По тонкому лезвию мести

      «— Саске, не надо! Пожалуйста! — Остервенелый крик разносился по округе пронзительным эхом, но цепкие руки Учихи были неумолимы: безжалостно рванув сетчатую майку Сакуры на себя, он оголил её грудь и, хищно улыбнувшись, прошипел:       — Ты сама за мной побежала, дурная, никто тебя не заставлял.       И правда, побежала. Побежала, как только увидела, что Саске ранен, что его, чёрт возьми, не стоящая и ломаного гроша жизнь находилась в опасности.       Как наивно и глупо…       — Остановись! Саске, остановись, прошу!       Собрав остатки чакры в кулак, куноичи с отчаянием ударила бывшего сокомандника в скулу и с трудом, но всё-таки смогла оттолкнуть его на пару метров; после без промедления кинулась в сторону деревни, спотыкаясь и почти падая, дрожа всем телом и глотая горько-солёные слёзы.       Однако последний из клана Учиха дал фору лишь в несколько секунд, а затем нагнал. Нагнал и тут же отмерил своей внезапной жертве звонкую пощёчину, в следующую же секунду брезгливо откидывая её наземь. Оглушённая ударом Сакура рухнула тряпичной куклой, не в силах больше сопротивляться, а через миг почувствовала, как её полуобнажённую грудь вдавили в пожухлую траву, которая неприятно колола кожу сухими стеблями.       — Ничего страшного, Сакура, до свадьбы заживёт, — зловеще рычал тот, обжигая её ухо горячим дыханием и нетерпеливо стягивая с себя штаны.       — Не надо, пожалуйста… Не надо! Саске!       Тело девушки содрогалось в спазмах животного страха, а по испачканным в земле и крови щекам с новой силой хлынули слёзы, но и к ним наследник шарингана остался глух и равнодушен.       — Брось, ты ведь когда-то говорила, что любишь меня, разве нет? За это время многое изменилось? Я стал тебе противен? Или же ты наконец спуталась с Узумаки? — Он болезненно сжал розовые волосы у неё на затылке и потянул на себя.       — Пожалуйста… Не надо, — молила Харуно, всё ещё надеясь, что Саске одумается. Перестанет, не пойдёт до конца. Сопротивляться не было ни сил, ни чакры, и оставалось лишь верить. Верить всем сердцем. До последнего. Верить даже тогда, когда мужское колено грубо вклинилось между её ног, а сильные пальцы, не знающие пощады, с треском разорвали материю юбки.       — Не надо! — В зелёных глазах отразился неподдельный ужас, но на лице нукенина играла лишь злая похотливая ухмылка…»       Сакура подскочила настолько резко, что голова, ещё мгновение назад покоившаяся на подушке, неприятно пошла кругом. Не сразу осознав, что находилась в безопасности, у себя же дома, в спальне, она слепо огляделась и неосознанно прищурилась, пытаясь разглядеть тёмные силуэты родной обстановки. Сонный взгляд ошалело мазнул по дорогой мебели и тщательно выбеленным стенам, и разум наконец-таки смог понять: всё хорошо, это было не более чем очередное кошмарное сновидение, всего лишь устрашающие картинки когда-то пережитого прошлого. За двадцать с лишним лет она вполне смогла привыкнуть к подобным сюрпризам своего подсознания.       — Чёртовы сны, — устало прошептала Харуно, негодующе мотнув головой и насильно стараясь успокоиться.       Дотронувшись дрожащей ладонью до лба, она стёрла с него крупные бисерины холодного пота и сделала пару глубоких вдохов, чтобы окончательно привести себя в норму.       — Когда же вы уже сгинете? — спустя пару секунд добавила Сакура, поднимаясь с постели и босым шагом следуя к журнальному столику, где одиноко лежала полупустая пачка сигарет.       Отточенным до автоматизма движением прикурив сигарету, она тут же сделала глубокую затяжку и моментально ощутила заветное облегчение. Облегчение, такое всегда долгожданное и такое, чёрт возьми, мимолётное. Затем, втянув в себя ещё одну порцию столь ценного никотина, Харуно подошла к окну и с удивлением подметила, что на Лист уже вовсю опускались сумерки.       Дневной сон — что может быть слаще?       Особенно, когда ты находишься в долгожданном отпуске и тебя не тревожат по всяким неотложным и жизненно важным делам.       Когда отдых уже давно являлся непозволительной роскошью, хотелось испить эти минуты полного покоя и умиротворения до дна, однако разум, казалось, был совершенно иного мнения на сей счет, бесцеремонно напоминая ей о том, о чём неимоверно хотелось позабыть.       Хотя, стоило отметить, подобные сны стали тревожить её гораздо реже. Да и паника, неизменно сдавливающая горло прежде, больше не одерживала победу над её самоконтролем. Оставалась лишь горечью на кончике языка, неприятным осадком в душе, не более.       И как бы то ни было, это обстоятельство не могло не радовать. Ведь это означало, что за двадцать два года ей всё же удалось: принять, смириться, абстрагироваться. Притупить свои чувства и наконец затянуть моральные травмы, которые мешали ей двигаться дальше. Конечно же, существовала огромная вероятность, что она банально скатилась до уровня бесчувственной стервы — что тоже, в общем-то, её целиком и полностью устраивало, — но разбираться в причинах и следствиях данных изменений в её голове Сакура желанием не горела. Уж многим лучше, чем задыхаться от панических атак и находиться на волосок от гибели, не так ли?       И лёгкое сожаление в ней вызывал лишь тот факт, что под гнётом душевного потрясения её тело окончательно утратило способность накапливать чакру, моментально расходуясь на поддержание шаткой и нестабильной психики. А оттого Харуно Сакура навсегда утратила возможность использовать мощнейшие регенерационные техники. На беду себе и на радость завистникам, коих всегда было немало, её лоб больше не украшала ромбовидная печать бьякуго — пожалуй, самое значимое упущение в профессиональном плане и такая несравнимо мелкая утрата среди тех потерь, через которые ей пришлось пройти.       — Сакура, я знаю, что ты здесь. Шпион из тебя до боли неудавшийся. — Хатаке остановился и перевёл сердитый взгляд аккурат в то место, где притаилась куноичи. — Мы ведь уже обо всём договорились, разве нет?       Спустя долю секунды из тени лесной гущи вышла Сакура, хмуро глядя на бывшего учителя печальным, но при этом невыносимо колким взором. Её глаза, некогда излучавшие столько наивной девичьей радости и беззаботности, теперь же прожигали насквозь. Жгли немилосердно, испепеляя чувства и скручивая душу. На миг Какаши даже растерял всю свою непреклонность и нервно сглотнул, отступая на шаг, но затем, собравшись, всё же сумел вернуть себе самообладание и выдержку.       Нельзя сейчас было давать слабину. Не время. В противном случае Кейтаро априори подвергался смертельной опасности.       — Я помню наш уговор, Какаши-сенсей, — хрипло ответила она и, осторожно приблизившись к наставнику, оставила между ними расстояние не более метра.       Её отросшие розовые пряди беспощадно терзал ветер, но, казалось, она этого совершенно не замечала, целиком и полностью растворяясь в своём безграничном стремлении сломить проклятую непоколебимость сенсея. Сломить и отправиться к Кейтаро вместе с ним.       — Но к чёрту все уговоры, я хочу увидеть его!       — Нет. — Упрямство бывшей ученицы начинало раздражать.       — Я его мать, я имею на это право, — понизив тон почти до гневного шипения, возразила Харуно, будто против таких аргументов у него не нашлось бы, что ответить.       Но нашлось.       — Имеешь, — тут же отозвался Хатаке, тяжело вздохнув и устало помассировав переносицу мозолистыми пальцами. — И я не забываю об этом ни на миг, поверь. Ещё ты имеешь право растить своего сына, любить его, холить и лелеять. Ты имеешь на это право, Сакура, и я не спорю. Но наряду со своими материнскими правами у тебя ещё имеется и материнская ответственность. И тут всё намного сложнее, — его голос стал тише, а взгляд острее.       Харуно невольно поёжилась. Отчего-то теперь ей стало казаться, что настоять на своём станет куда труднее.       — Вы считаете, что я безответственна по отношению к Кейтаро? — Вызов был принят, и она очень надеялась, что сможет одержать победу. — Вы же прекрасно понимаете, что это не так, что это не по моей вине. Меня попросту обманули. Коноха не отпускает меня, ей нужны медики. Я погрязла в неимоверных количествах тайных обязательств, которые я подписала, будучи в глубокой депрессии, и не будь всего этого — я бы жила с ним. Я бы давно уже ушла, но…       — Но это всё есть, — сказал как отрезал, лишая куноичи последнего запала. — Я искренне сочувствую тебе, и будь Хокаге я — отпустил бы, но я не Хокаге, Сакура, и я стараюсь помочь, как могу, но с каждым разом это становится тяжелее.       Харуно Сакура была неким символом коноховской медицины. Неким своеобразным престижем наряду с Цунаде. Отчасти именно поэтому Пятая так упорно и не хотела её отпускать.       Неправильно по отношению к Сакуре? Безусловно.       Необходимо для Листа? Вне всяких сомнений.       И Хатаке это понимал, всеми силами пытаясь достучаться, донести истину до этой потерявшейся молодой женщины, так жестоко лишившейся своего ребёнка. Но она из раза в раз так упрямо не желала слышать, возводя его и Коноху в целом в ранг злодеев.       — Предать деревню и стать преследуемым по закону нукенином не выход, особенно в вашем с Кейтаро положении. В конечном итоге вас найдут, и всё закончится весьма плачевно для обоих…       — Я понимаю это. Я не пытаюсь сбежать. Я пытаюсь хотя бы частично быть в жизни сына! — перебила его Сакура, не желая слушать сенсея дальше. Всё, что он говорил, казалось таким до боли мелочным и неважным.       — Я не считаю тебя безответственной, но твоя ответственность в этой ситуации куда больше, чем ты можешь себе представить. А ты поступаешь эгоистично, стремясь повидаться с Кейтаро. Он ничего не знает о тебе, для него это станет потрясением! — слегка повысив голос, проговорил Какаши, преодолевая расстояние между ними и обхватывая плечи куноичи ладонями.       — Вот поэтому я и хочу пойти с вами! Чтобы он наконец узнал обо мне! — мотнула головой Харуно в знак несогласия. Она всё ещё силилась выдержать сердитый взгляд наставника, но с каждым мгновением это давалось сложнее.       — Сакура…       — Ну вам же человеческое не чуждо, Какаши-сенсей! — не выдержав напряжения, воскликнула Сакура. — Вы должны меня понять! Я…       Вся отвага в одночасье куда-то улетучилась, будто и не было её никогда.       — Я люблю своего сына. — Плечи понуро опустились, а взгляд, секунду назад такой едкий, обжигающий, почти ненавидящий, предательски заблестел от непрошеных слёз.       И вновь всеобъемлющее чувство вины накрыло с головой, как это случалось и прежде после разговоров с ней. Подкативший к горлу ком отозвался болью в глотке, а руки слегка дрогнули, выдавая душевное смятение своего обладателя. Он и сам понимал, насколько эта ситуация была двоякой, ошибочной, ненормальной, но, увы, он не мог решить её в пользу ученицы. Хотел, но не мог.       Копирующий невольно сжал плечи Сакуры немного сильней, в стремлении поддержать или же в надежде каким-то образом оправдаться перед ней, но затем только и смог, что, отпустив, отойти на шаг. Твёрдо он был уверен лишь в одном: подвергать опасности последнего из клана Учиха не вправе был никто. Ни он, ни стоящая перед ним женщина.       Почти с полминуты длилась гнетущая тишина: Какаши подбирал слова, а Харуно с замиранием сердца надеялась, что уговоры возымели силу, — но потом сенсей заговорил:       — Он невероятно импульсивен и эмоционален, Сакура. Он ещё ребёнок, и винить его за подобные качества нет никакого смысла. Меня он слушается только потому, что я с ним строг и непреклонен, но будет ли он слушаться тебя? — Хатаке вопросительно посмотрел на куноичи. — Будет ли он слушаться свою, безусловно нежную, ласковую и любящую, мать? Не пойдёт ли он за тобой в Коноху, если ты его попросишь не выслеживать тебя? Не будет ли он страдать от одиночества из-за каждого вашего вынужденного расставания?       Сакура непроизвольно вздрогнула. Каждый вопрос как кунай вонзался в сознание настолько, что невыносимо разболелась голова.       Хатаке же, заметив явственную перемену в выражении лица ученицы — сначала непонимание, отрицание, неверие, а затем страх и ужас, — предельно ясно осознал: осталось совсем немного. Либо она наконец поймёт и примет безысходность ситуации, либо он доломает её.       — Придёт время, он повзрослеет, станет более разумным и менее импульсивным, и тогда я ему обязательно всё расскажу, — мягко продолжил он, стремясь хоть как-то сгладить итог неприятного разговора. — О тебе, о клане Учиха, о том, как ты стремилась быть рядом с ним. И у вас ещё будет шанс насладиться обществом друг друга, не отнимай этот шанс ни у себя, ни у сына.       Сакура молчала, сжав губы в тонкую, подрагивающую линию. И хотелось бы возразить, не согласиться с учителем, да нечем уже было сопротивляться: ни на один из заданных наставником вопросов она не могла ответить отрицательно.       — Но ведь это, — хрипло отозвалась Харуно, — несправедливо.       Её сознание ещё кричало, умоляло, разрывалось на куски от той боли и разочарования, что бурлили неистовым водоворотом где-то внутри, но внешне куноичи лишь понуро опустила голову, нервно заправив прядь волос за ухо, и наконец перестала мучить сенсея своим печальным, прожигающим насквозь взглядом.       Несправедливо, чёрт возьми!       — Я это знаю, — вторил ей Хатаке так же хрипло, но, увы, его согласие с ученицей не имело сейчас никакой силы. — Я очень надеюсь, что с сегодняшнего дня ты прекратишь выслеживать мои передвижения, иначе мне придётся пойти на крайние меры, чего очень не хотелось бы.       Не угроза, но где-то слишком близко к ней, от чего Сакура вновь вонзила пронзительный взор в стоящего напротив шиноби. Это было так несвойственно её доброму сердцем наставнику, что невольно становилось не по себе ещё больше.       Скорее всего, учитель был прав, абсолютно, стопроцентно, непоколебимо, но ей так не хотелось в этом сознаваться даже самой себе, что она ещё некоторое время безмолвно, но упрямо мотала головой.       Несправедливо…       За пару мгновений Сакура пережила всю палитру негативных чувств и эмоций, что только возможно было представить: ненависть, страх, горечь, разочарование, но в конце концов это всё скатилось до уровня банального смирения. Ненавистного, грёбаного смирения.       Что может быть хуже материнского сердца, готового смириться?       — Тогда хотя бы ответьте мне, Какаши-сенсей, — очень тихо, почти неуловимо, — с ним всё хорошо?       Она отвела взгляд в сторону, ещё силясь справиться с подступившими к глазам слезами.       — С ним всё хорошо, Сакура, просто надо научиться ждать.       Ждать она научилась, а смысл?       Ах, если бы она только знала тогда…       Харуно прикрыла глаза и тяжело вздохнула, не в силах более совладать с вновь нахлынувшим на неё чувством вины.       Она должна была знать. Должна!       Интуицией или же материнским сердцем, но она должна была почувствовать, что все обещания Какаши-сенсея были лишь пустыми, никому не нужными словами, иллюзиями, прогнившей верой в лучший исход. Она не должна была прекращать попыток увидеться с сыном, не должна была принимать разлуку с Кейтаро как данность, ниспосланную свыше.       Потому что теперь всё одномоментно рассыпалось прахом. И в первую же очередь бессмысленными становились все эти двадцать лет проклятого ожидания, что в конце трудного пути грезились столь необходимым душевным умиротворением.       Самая горькая в её жизни ошибка.       Единственное, что осталось, — фотография. Старая и потрёпанная, на которой был изображён пятилетний мальчишка, до невозможности похожий на своего отца. Такой желанный и настолько же болезненный подарок от наставника, что некогда сжалился над ней и пошёл на поводу её уговоров.       Бессмысленность…       Сигарета догорела, осыпаясь серебристым пеплом на дорогой ковёр, и, вздрогнув, куноичи вынырнула из своих переживаний. Нет, ковёр ей было совершенно не жаль, скорее, захотелось ещё разок взглянуть на снимок сына — такого маленького, беззащитного и почему-то без неё счастливого.       Сакура слегка нервозно перевела взор на платяной шкаф, в котором хранились многочисленные фотографии, и уже собиралась подойти к нему, но не успела: планы моментально поменял нетерпеливый стук во входную дверь, что априори ничего хорошего не сулил.       — Вот и отпуску конец, — хмуро прошептала она, даже и не надеясь на то, что данный визит не будет связан с опостылевшей работой.       Небрежно отправив сигарету в пепельницу, Харуно нарочито неспешно направилась к двери. Включив в просторном коридоре свет и на миг ослепнув от его яркости, она даже не удосужилась поинтересоваться, кто, собственно, посмел её побеспокоить, — лишь смело повернула замок и отворила дверь, почти сразу же вонзаясь полуслепыми глазами в знакомую маску шиноби отряда Анбу.       — Хаттори? — Брови удивлённо вскинулись: уж кого-кого, а увидеть перед собой джонина было весьма внезапно.       — Извиняемся за беспокойство, Сакура-сан, но… — начал было Кейтаро, но его беспардонно перебили:       — Но я отравилась, — с трудом выговорила измученная Мидори, которую джонин бережно придерживал за талию.       Тошнота и не думала утихать, методично изматывая свою жертву и лишая остатков сил, но юная Узумаки держалась мужественно и старалась плачевности своего положения не показывать. Впрочем, новый мощнейший приступ дурноты накрыл её бесцеремонно и вынудил забыть обо всех правилах приличия и этикета: она оттолкнула Сакуру в сторону и только неимоверным усилием воли смогла добежать до заветной ванной комнаты. Благо расположение комнат в квартире главного медика деревни Мидори прекрасно знала.       Сакура обеспокоенно проводила белокурую куноичи взглядом, а затем вновь повернулась к джонину:       — Не стой на пороге, проходи. — Её ладонь сделала едва заметный приглашающий жест. — Чем отравилась Мидори?       Кейтаро помешкал пару секунд, а затем отчего-то неуверенно вошёл внутрь дома, оказываясь в приятной и уютной теплоте прихожей.       — Говорит, что яблоками, но, по правде, с самого утра она очень странно себя ведёт, — озадаченно проговорил он, то и дело косясь на двери ванной.       — Хм, — негромко хмыкнула Харуно, которой симптомы недавней пациентки категорически не нравились. — Как бы это не оказалось реакцией на лекарства. Если её организм отторгает препараты, то дело плохо.       Хаттори нервно сглотнул, тут же чувствуя, как сердце начало барабанить по вискам.       — Впрочем, пока судить рано. Разберёмся, — твёрдо произнесла Сакура, не желая разводить панику раньше времени.       Джонин невольно кивнул, стремясь выразить полное согласие с медиком, но ответить что-либо не успел, ибо в коридоре показалась осунувшаяся и заметно позеленевшая возлюбленная.       — Ох и хреново же мне, — с прискорбием констатировала факт Мидори, облокотившись о стену плечом и страдальчески закатив бьякуган. Однако простояла она так недолго: через мгновение сильные руки любимого мужчины уже подхватили её, а ещё через миг куноичи лежала на мягкой кушетке в гостевой.       — Сейчас станет легче, — проговорила Сакура, торопливо присаживаясь рядом с Узумаки. Её ладонь аккуратно дотронулась до вспотевшего лба страдалицы, и зеленоватая целительная чакра моментально притупила позывы тошноты. Мидори блаженно улыбнулась, а на щеках сразу же проступил еле заметный румянец.       — Температуры нет, это хороший признак, но в госпиталь наведаться всё же придётся…       — Нет! — тут же возмутилась принцесса, неучтиво перебив медика. — Сакура-сан, вы же прекрасно знаете, что мои родители сразу же узнают об этой ситуации и раздуют из мухи слона. Я больше не хочу днями напролёт лежать в кровати, гипнотизируя потолок. Это просто отравление! Мне уже лучше!       Бровь Сакуры судорожно дёрнулась пару раз.       Ох уж эти капризные больные — в глотке у неё уже сидят!       — То есть ты отчего-то заранее уверена, что я Наруто ничего не расскажу? — Самоуверенность достопочтенной дочери поражала до глубины души.       — Я не уверена, но я очень на это надеюсь. — Неприкрытый подхалимаж. Впрочем, всякого рода уловки на Харуно давно уж не действовали, поэтому юной куноичи приходилось надеяться только на чудо.       — Ладно, — после испытывающего молчания сердито проговорила та. — Для начала посмотрим, насколько всё серьёзно, а уж потом будем решать, куда идти. У тебя что-нибудь болит? Живот? Голова?       — Нет, только тошнота, — качнула белокурыми прядями Мидори. Она была уверена, что ничего серьёзного в банальном отравлении не было, и поднимать масштабную шумиху из-за всего этого явно не стоило.       — А так? — Сакура опустила ладонь чуть ниже живота и слегка нажала на мышцы нижнего пресса, в следующее же мгновение улавливая что-то странное.       — Нет, не болит. — Но Харуно ответа уже не слышала, полностью сосредотачиваясь на своих ощущениях.       Весьма слабенькая, но вполне отчётливая инородная чакра…       — Интересно, — тихо протянула она, переводя заинтересованный взор на нежданную гостью.       Конечно же, для опытного медика подобные ощущения были не в новинку, и ответ на внезапно возникший в её голове вопрос нашёлся довольно-таки быстро, но, чёрт возьми, Мидори до сих пор казалась ей сущим ребёнком!       И, признаться честно, Сакура была немного обескуражена.       — Знаешь, Мидори, пожалуй, я возьму у тебя кровь на анализ, он будет гораздо информативнее, чем мои ощущения. Не против? — Доверять своему чутью — вне всяких сомнений, иметь высокотехнологичный анализатор в лаборатории — лишний повод потом погордиться своим безошибочным чутьём.       Мидори кивнула в знак согласия и неуверенно протянула Сакуре левую руку.       — Для начала мы исключим кишечную инфекцию, а потом продумаем дальнейшие действия. — Харуно с серьёзным видом открыла дверцу тумбочки и достала из её недр шприц-пробирку вместе со жгутом. — Я схожу в лабораторию госпиталя, это не займёт много времени, но всё же постарайся немного отдохнуть до моего прихода, — деловито проговорила она, проделывая все необходимые манипуляции и наблюдая, как тёмно-красная венозная кровь заполняет продолговатую ёмкость.       — Угу, — только и смогла промямлить Мидори, так как иглы она всегда недолюбливала и запах крови ей категорически не нравился.       — Уверена, всё не так страшно, — напоследок ободряюще бросила Сакура и, не медля больше ни секунды, направилась к выходу. Через мгновение входная дверь уже звучно захлопнулась.       — Тебе правда лучше? — тихо спросил Кейтаро, осторожно присаживаясь на кушетку рядом с возлюбленной и накрывая её ладонь холодными пальцами.       — Правда, не переживай, всё будет хорошо, — улыбнулась та, протягивая руку и перемещая маску джонина немного в сторону, на висок. — Так и знала, что ты сейчас хмуришься. — Её тонкие пальцы дотянулись до его лица и слегка помассировали глубокую морщину, что залегла на переносице.       — Хвалёный узумаковский оптимизм, — так же улыбаясь, буркнул Хаттори, а затем наклонился и бережно поцеловал Мидори в лоб. — Отдохни немного, я буду в соседней комнате. Не хочу мешать.       — Хорошо, — кивнула она, ощущая, как от желанного облегчения начинало клонить в сон.

***

      Конохамару стоял у окна, сцепив ладони в замок за спиной, и сердито буравил взглядом открывающийся взору пейзаж сумеречной Конохи. Сложившаяся в Листе ситуация ему решительно не нравилась, мысли по данному аспекту постепенно приобретали мрачноватые оттенки, а потому, когда в дверь раздался тихий стук, он не менее сердито разрешил войти.       — Добрый вечер, Ёшида-сан. С нетерпением жду вашего отчёта, — отчеканил он, присаживаясь за рабочий стол. — Прошло немногим больше двух недель, если мне не изменяет память, но по какой-то странной причине я до сих пор не располагаю информацией о шпионе. Признаться, меня слегка угнетает это обстоятельство, ведь времени у вас было предостаточно. Так почему же, скажите мне на милость, шпион до сих пор не пойман? Почему его голова до сих пор находится у него на плечах?       Вошедший в кабинет шиноби заметно напрягся — подобный тон главы не предвещал ничего хорошего, — однако самообладания не потерял.       — Под предлогом диспансеризации мы проверили всех шиноби Конохи, чьи личные дела и медицинские карточки находились в архиве, Сарутоби-сама. Провели ряд тестов, некоторых проверяли повторно, но ни у кого из них никаких аномалий глаз, в том числе и шарингана, выявлено не было.       Правая бровь Конохамару удивлённо, но в то же время сурово изогнулась.       — Хм, интересно, — задумчиво произнёс он, снова поднимаясь с рабочего места и подходя к окну. Виды Деревни, Скрытой в Листве, всегда успокаивали его. — Неужели нас дезинформировали. — Его ладони тяжело опустились на подоконник, а взгляд и без того тёмных глаз заметно помрачнел. — Точно проверили всех? Быть может, кто-то поступил к нам на службу совсем недавно, — не унимался Сарутоби, оборачиваясь к своему подчинённому.       — Мы проверили всех, кроме…       — Кроме? — Конохамару скрестил руки на груди и, казалось, пробуравил в Ёшиде две огромные воображаемые дыры.       — Кроме отряда Анбу. Все личные дела членов отряда находятся в распоряжении Наруто-сама, секретность задания ставилась под угрозу.       — А, ну да, ну да. — Сарутоби немного расслабился, понимая, что его шиноби военной полиции не такие уж и бездари, как казалось на первый взгляд. — Отряд Анбу, значит. Ну что ж, попытайтесь разузнать, не поступало ли в распоряжение отряда новых людей за последние несколько месяцев. А я, в свою очередь, попытаюсь как-нибудь выведать у Наруто необходимую информацию. Если шпион проник в отряд Анбу, то это будет непозволительным просчётом с нашей стороны. И со стороны Наруто тоже. Этот отряд — единственное, что я не контролирую.

***

      Мидори постепенно начинала погружаться в сон — усталость всё-таки брала своё, — однако спасительная полудрёма сразу же канула в небытие, как только дверь в гостиную отворилась и вошла озадаченная Сакура.       — Ты одна? Хаттори ушёл? — спросила та, несколько удивлённая одиночеству своей гостьи.       — Нет, он ждёт меня в соседней комнате, — ответила юная куноичи, с нетерпением ожидая результатов анализа, но Харуно с ответом почему-то не спешила. Лишь подошла к креслу, что располагалось напротив кушетки, и села в него, пристально буравя Узумаки взглядом.       — Что показали анализы? — неуверенно поинтересовалась Мидори, слегка насторожённая поведением ирьёнин.       — У тебя появился молодой человек, Мидо? — задала Сакура совершенно неожиданный вопрос.       Белёсые брови той незамедлительно взметнулись.       — А? — не поняла она, в первую секунду даже подумав, что банально ослышалась.       — Ты с кем-то встречаешься, так ведь?       Мидори непроизвольно нахмурилась, абсолютно не понимая, к чему был этот неуместный допрос.       — Ну… как бы…       Сакура мотнула головой и снисходительно улыбнулась.       — Глупые дети, — прошептала она, вконец сбивая юную куноичи с толку. — И сами не знаете, чего творите.       — Сакура-сан, я что-то ничего понять не могу, как это относится к моему отравлению?       — К отравлению? — искренне удивилась Харуно. — Никак. Потому что это и не отравление вовсе. Ты беременна, — сказала таким будничным тоном, будто бы ничего архиважного в этом заявлении и не было.       И, казалось, прошло не менее минуты, прежде чем Узумаки смогла хоть каким-то образом отреагировать на внезапную новость и сбросить с себя навалившуюся оторопь.       — Что? — Каждая попытка осознать только что сказанные слова терпела грандиозное фиаско. — Вы, должно быть, шутите? — со слегка глуповатой улыбкой на лице попыталась уточнить Мидори, всей душой надеясь, что сейчас Сакура достанет из кармана хлопушку и под разлетающееся по всей комнате конфетти прокричит, что это действительно была не вполне удачная шутка. Однако ж ни хлопушек, ни конфетти не последовало.       — Я не шучу, анализ крови подтвердил твою беременность. Примерно десять-двенадцать недель, — на сей раз предельно серьёзно произнесла та, вставая со своего места и направляясь к сконфуженной девушке. — Признаться, до сих пор не понимаю, каким образом беременность сохранилась после полученных тобой травм и как мы могли такое пропустить в госпитале, но факт остаётся фактом — ты ждёшь ребёнка.       Мидори неосознанно вздрогнула, всё так же продолжая ошеломлённо смотреть на Сакуру, и судорожно сглотнула. Ни моргнуть, ни вздохнуть, ни понять — реальность это или сон.       — Разве ты не заметила, что у тебя сбился цикл? — спросила Харуно в стремлении вывести куноичи из состояния оцепенения.       — Цикл? — Узумаки ещё раз ощутимо вздрогнула всем своим тщедушным телом, а после стала лихорадочно соображать, как, собственно, обстояли дела с её циклом. Сказать по правде, по этой части проблем у неё никогда не возникало, а оттого она никогда и не заморачивалась с его отслеживанием.       — Мидори, послушай…       Вообще-то, осторожность они проявляли и о последствиях задумывались, поэтому…       — Невозможно, — перебила Мидори, притягивая к себе острые коленки и утыкаясь в них лбом. — Это просто невозможно, даттебайо. — Она нервно качала головой, словно пытаясь убедиться в правоте своих же слов.       — Отрицать уже поздно, милая, — мягко проговорила Сакура, присаживаясь рядом с ней на кушетку и слегка приобнимая её за плечи. — Сейчас следует думать о дальнейших действиях. На самом деле вариантов немного, всего лишь два: либо стать матерью, либо избавиться от ребёнка.       — Избавиться? — Узумаки подняла растерянный взгляд на Харуно, в ответ на что та лишь коротко кивнула.       — Да, пока срок позволяет, и такой вариант вполне возможен, хоть я и не сторонник настолько радикальных мер.       — О Господи, — негодующе выдохнула Мидори, вновь утыкаясь в коленки лбом и ощущая, как взор начала застилать пелена слёз.       Она и подумать не могла, что окажется в подобных обстоятельствах. Ведь дети для неё всегда являлись чересчур эфемерным понятием. Матерью себя Узумаки никогда не представляла. Быть может, потом, когда-нибудь, в далёком будущем. Но не сейчас!       — Я не знаю, что с этим делать, — жалобно промямлила она из недр своеобразного укрытия.       Сакура нарочито сердито хмыкнула.       — Для начала не взваливай ответственность за окончательное решение исключительно на себя. У этого ребёнка есть как минимум отец.       Мидори словно обухом по голове стукнули, отчего она в который раз ощутимо вздрогнула.       Кейтаро!       Кейтаро, который находился сейчас в соседней комнате и даже знать не знал о том, что они натворили. Как же она могла о нём позабыть?       — Мидо, ты должна собраться с мыслями, — упрямо продолжала Харуно, но юная куноичи не слышала, не видела и ничего толком не соображала.       А вдруг он не захочет ребёнка? А вдруг он отвернётся от неё?       Дыхание моментально участилось, а дрожащие ладони обхватили белокурую голову.       — Так, приди наконец в себя, Мидори, — слегка тряхнув принцессу за плечи, строго проговорила Сакура. К её счастью, Мидори всё-таки смогла сфокусировать на ней бьякугановый взгляд и вынырнуть из неутешительных переживаний. — Я знаю, каково тебе сейчас. Знаю, — уже более мягко продолжила она, убирая руки с плеч девушки, а затем на некоторое время замолкла, будто подбирая слова. — Двадцать один год назад я была на твоём месте.       Узумаки непонимающе сдвинула брови.       — Я тоже была в большом смятении, я паниковала и отказывалась в это верить, но… — Сакура сглотнула и едва заметно улыбнулась, опуская взор под ноги. — В конечном итоге я приняла этот великий дар природы — быть матерью. Со стороны своего опыта я бы посоветовала тебе тоже не отказываться от него, хотя, естественно, выбор за тобой.       Она стала нервно теребить подол своей зелёной кофты и совершенно не хотела смотреть на Узумаки: слишком уж что-то личное и откровенное она только что сказала.       Мидори смотрела на ирьёнин всё с тем же недоумением, ведь всем в Конохе было доподлинно известно, что у Харуно Сакуры не было детей. Тогда о чём она…       «Мать Кейто в Конохе. Это… Харуно Сакура».       Голос Хатаке, такой призрачный и далёкий, эхом разнёсся у неё в подсознании, и Мидори замерла; на пару секунд даже все её переживания, связанные с беременностью, отошли на второй план, уступая место новому волнению.       И вновь болезненный удар невидимым молотом по горе-голове. Ведь она намертво успела об этом позабыть. Позабыть о той тайне, о которой забывать было непозволительно, непростительно и категорически нельзя!       «Сакура-сан — мать… Кейтаро?»       Харуно продолжала сидеть всё так же неподвижно и безмолвно, теряясь в своих неприятных воспоминаниях о сыне, а Узумаки внимательно вглядывалась в сидящую рядом женщину.       Стоило ли говорить об этом сейчас, в данную минуту?       Готовы ли были Кейтаро и Сакура к подобному открытию?       Мидори откровенно не знала, начиная неосознанно злиться на Какаши-сенсея, что так немилосердно оставил её на этом распутье совсем одну: сказать сейчас или же ждать иного, более подходящего момента.       А у неё и без того с некоторого времени проблем хватало!       Но вскоре, после того как первая волна злости и негодования на преждевременно умершего наставника отступила, Узумаки весьма явственно поняла: она не хотела, чтобы эта правда тяготила её. Создавать себе новые проблемы — чисто морально для неё это было теперь чересчур.       Эгоистично? Возможно. Но разве правильно было оставлять всё как есть, когда мать и сын ничего не знали друг о друге, находясь под одной крышей?       К чёрту!       — Хаттори, — хрипло проговорила юная куноичи, чувствуя, как сердцебиение начинало разгоняться до невообразимого уровня.       — Что? — не поняла Сакура, возвращаясь из мыслей к реальности.       — Отец ребёнка. Это Хаттори, — спасовала Узумаки, не в силах подобрать правильные слова. К сожалению, ораторство от отца она не унаследовала.       Харуно выразительно изогнула бровь и, усмехнувшись, возвела глаза к потолку.       Ну конечно же, кто, как не он!       — Вполне предсказуемо, — бросила она, вставая с кушетки и по привычке направляясь к тумбочке, где покоилась пачка сигарет.       Многие в Конохе знали о крепкой дружбе Мидори и её «телохранителя», правда, отнюдь не все догадывались, насколько их «дружба» оказалась крепка.       Мидори неотрывно следила за ней, судорожно подбирая наиболее ёмкую фразу, с которой можно было бы начать разговор о Кейтаро.       — Ну что ж, тогда в первую очередь тебе стоит поинтересоваться, как он видит данную ситуацию, — деловито начала Сакура, но принцесса перебила. Прочистив горло от подкатившего комка нервов, она неуверенно начала:       — Я не знаю, как вам сказать об этом, Сакура-сан, но… — замолчала в неуверенности.       Перемена в голосе юной куноичи против воли привлекла внимание Харуно. Брошенная только что фраза звучала довольно-таки странно.       Мидори непроизвольно облизнула пересохшие губы и всё же продолжила:       — В то утро за несколько минут до нападения на нас Какаши-сенсей мне кое-что рассказал. Он рассказал мне о вашем сыне.       — Что? О сыне? — тихо переспросила Харуно в первую секунду с долей непонимания, а затем неверия.       На одно чудовищно тягучее мгновение мир сузился до размера маленькой чёрной точки, и словно бы по команде тело прошибла крупная дрожь. Сердце сделало болезненный кульбит, а ладони сжались с неимоверной силой, потому как в душе моментально, сжигая всё на своём пути, разгорелась надежда. На что она, собственно, надеялась, не понимала даже сама Сакура.       Мидори кивнула.       — Он здесь, Сакура-сан…       Харуно покачнулась и лишь чудом устояла на ногах, ухватившись за столешницу тумбы.       — Он… в Конохе? — Голова пошла кругом, а тело стало мучительно ватным, будто изувеченная душа вмиг лишилась поддерживающего каркаса.       — И не только. Сейчас он в вашем доме, в соседней комнате, — насторожённо проговорила Мидори, не зная толком, какой реакции стоило сейчас ожидать.       — Хаттори?! — ошеломлённо воскликнула та. С одной стороны, подобное открытие казалось невообразимым, с другой же — она могла поклясться, что ощущала это с самой первой их встречи.       До боли закусив нижнюю губу и находясь в состоянии глубокого потрясения, Харуно присела на подоконник, рядом с которым находилась спасительная тумбочка, а затем совершенно внезапно для Мидори скрыла лицо в ладонях и впервые за долгое время приглушённо расплакалась. Всю боль выплакивала, изгоняя наконец то предательское смирение с их вынужденной разлукой.       О большем подарке судьбы она не смела и мечтать.       Узумаки аккуратно встала с кушетки и осторожно подошла к рыдающей ирьёнин, присаживаясь рядом с ней.       — Это невероятно, Мидори, — пытаясь совладать со своими эмоциями, шептала Сакура. — Я ведь практически утратила надежду… когда-нибудь… найти его. — Горло пересохло, а потому слова получались чересчур тихими, отрывистыми, едва слышимыми.       Принцесса чуть заметно улыбнулась.       — У вас просто потрясающий сын, — негромко произнесла она, тут же получая в ответ пронзительный взгляд заплаканных зелёных глаз. Да, сомнений быть не могло — Кейтаро унаследовал и этот взгляд, и этот цвет именно от неё. И как она не замечала этого раньше?       — Если это окажется всего лишь сном, то я незамедлительно сойду с ума. — Сакура с трудом успокоилась, мотнула розовыми прядями и машинально потянулась за пачкой сигарет, но на полпути вновь повернулась к Мидори, окинула её серьёзным взглядом, остановившись на животе, и отказалась от столь неуместной затеи.       — Но это вовсе не сон… — начала Узумаки, однако в тот же миг замолкла в удивлении, потому как Харуно стремительно сжала её в объятьях.       — Спасибо тебе, — после недолгой паузы с искренней благодарностью добавила та. — Ты вернула меня к жизни.       Кейтаро был здесь! Здесь!       Сердце билось, точно пойманная в силки птица, мешая нормально вздохнуть и трезво мыслить, но это являлось лишь малой расплатой за прегрешения прошлого.       — Простите, что не сказала вам об этом раньше, я совершенно…       Но Сакура перебила:       — А Наруто знает? — Брови нахмурились, а в голосе сквозила неприкрытая обеспокоенность.       — О Кейтаро — да. О том, что вы его мать, — нет.       Харуно с облегчением выдохнула.       — Не говори ему об этом. Я должна сама всё объяснить твоему отцу, хорошо?       Недолго думая, Мидори кивнула — так ей было даже легче.       — И получается, — через пару секунд продолжила Сакура, — в твоей утробе сейчас находится мой… внук?       Достопочтенная дочь в тот же миг залилась пунцовым румянцем смущения.       — Получается, что так, — севшими от волнения связками пролепетала она.       — Поразительно, — изумилась Харуно, вставая с подоконника и всё ещё пребывая в состоянии крайнего удивления и шока, однако через пару секунд томительного безмолвия с трудом, но добавила, уже более серьёзно: — У тебя может пробуждаться шаринган, ты в курсе?       Мидори удивлённо изогнула брови и качнула головой в знак отрицания.       — Да, пока ты беременна. Уж таков удел женщин, носящих под сердцем маленького Учиху. Клановое додзюцу защищает и дитя, и мать.       — Я ничего подобного не замечала, — обескураженно ответила юная куноичи, хотя смутные сомнения уже закрались в белокурую голову: в той недавней битве под Ивой не шаринган ли, часом, помог ей противостоять двум вражеским шиноби?       — С возрастанием срока шаринган будет пробуждаться всё чаще и чаще, — Сакура с тревогой посмотрела на Мидори и продолжила: — И если ты решишь оставить ребёнка, то тебе придётся покинуть деревню.       Та на несколько секунд оторопела: о таких последствиях их с Кейтаро любви она и подумать не могла, но, впрочем, коль уж так…       — Я очень надеюсь, что ты всё-таки оставишь ребёнка, — вкрадчиво проговорила Харуно, — хотя давить на тебя не собираюсь, не в моих правилах. Это должно быть решением твоим и… Кейтаро. — В горле вновь ощутимо запершило от беспокойства.       — Сакура-сан, — Мидори накрыла её ладонь дрожащими пальцами, — давайте поговорим об этом завтра. А сейчас, сдаётся мне, вам пора идти к нему. Уверена, вам есть что рассказать Кейтаро.       Сакура вздрогнула, предельно отчётливо вдруг осознавая, что это не сон. Её сын, её Кейтаро находился сейчас здесь, всего лишь в нескольких метрах от неё, и от подобной мысли затрясло неистовее.       «Простит ли он свою мать?» — этот неожиданно возникший у неё в голове вопрос моментально сбил всю её спесь и отвагу. Неподдельная радость тут же сменилась безмерной тревогой.       — Мне очень многое следует ему объяснить, Мидо, — словно оправдываясь, проговорила Харуно. — Но я даже не знаю с чего начинать. И вообще смогу ли я… — Она начинала паниковать, пасовать, не решаясь сдвинуться с места. — Нужна ли ему мать после всех этих лет? — закончила тихо, обхватывая плечи руками и отворачиваясь в сторону.       — Вы не узнаете, если хотя бы не попытаетесь, — так же тихо ответила Мидори. — А если хотите, то я могу поговорить с ним первая. Вам останется лишь рассказать, почему всё сложилось так, а не иначе.       Сакура тут же припечатала куноичи испытывающим взором, а затем неуверенно кивнула.       Трусиха! Самая настоящая!       — Хорошо, я сейчас, — улыбнулась Узумаки и, преисполнившись решимости, направилась в соседнюю комнату.       Он стоял у книжных полок и внимательно изучал корешки книг, что казались ему донельзя интересными, когда в комнату осторожно проникла возлюбленная. Хаттори мигом приободрился и направил всё своё внимание на неё, уже собираясь поинтересоваться, что показал анализ крови, но Мидори опередила его:       — Кейтаро, мне нужно кое-что тебе сказать…

***

      Ренна готовила себе вечерний чай, когда вспомнила о недавнем презенте, который она привезла прямиком из Скрытого Облака, — замечательный, качественный, выдержанный незнамо сколько лет и оттого неимоверно дорогой виски.       О, нет-нет, её кошелёк тогда не пострадал, как уже было сказано выше, — это действительно был подарок от весьма благородного шиноби, что некогда оказывал Акаде знаки внимания. Впрочем, все ухаживания Ренна вскоре отвергла, а отвергнуть виски рука не поднялась.       Ну что ж, и так иногда бывало, женщины вообще коварные существа!       Куноичи как-то заговорщически улыбнулась и потянулась к дверце шкафа, где покоился доселе нетронутый заветный сосуд. Смело взяв в руки бутылку и без толики сомнений резко крутанув крышку, она налила немного рубиновой жидкости в свой уже приготовленный медовый чай и удовлетворительно хмыкнула.       — За расширенные сосуды твоего организма, красотка, — проговорила Ренна, разворачиваясь к зеркалу, которое висело на кухонной двери, и подмигивая своему отражению. Сделав глоток, она тут же ощутила приятную тёплую истому во всём теле и такое же приятное умиротворение.       Умиротворение — как много в этом слове. Когда ты одинок душой и телом, оказывалось, это самое умиротворение становилось жизненно необходимым условием твоего существования. Как жаль, что способов добиться его с каждым годом становилось всё меньше и меньше.       В дверь раздался стук, и Акаде рефлекторно вздрогнула от неожиданности, непроизвольно переводя взор на часы. Было уже довольно-таки поздно, и в гости она никого не ждала. Припрятав только что открытый виски подальше в шкаф, куноичи с недоумением направилась в коридор, чтобы открыть дверь, когда в неё ещё раз нетерпеливо постучали.       — Кто там? — слегка раздражённо спросила Ренна.       — Это Мидори, Ренна-сенсей.       Услышав ответ, она без всякого промедления ловко повернула замок и моментально отворила дверь своей ученице.       — Что случилось? — не на шутку встревожилась Акаде при виде растерянности на лице Узумаки.       — Мне нужно с кем-то поговорить, — на одном дыхании произнесла Мидори, заходя в скромную обитель сенсея после приглашающего жеста. — Можно?       — Конечно, — тут же отозвалась Ренна. — Проходи на кухню, я заварю тебе чай.       Белокурая куноичи послушно проследовала на кухню и через мгновение с некой робостью присела за стол. Войдя следом и бегло окинув достопочтенную дочь насторожённым взглядом, Акаде сразу же ощутила, как сердце начинало сжиматься от тревоги за неё: Мидори выглядела чересчур… потерянной.       — Так что же случилось, Мидо? — Она первая нарушила нависшее над ними неловкое молчание, наливая кипяток в заварочный чайник, в то время как Узумаки лишь безмолвно буравила глазами потрескавшийся пол. — Это касается твоего здоровья?       Мидори качнула головой, начиная нервно теребить подол оранжевой куртки и даже не понимая, что наставница сейчас стояла к ней спиной, а значит, бессловесного ответа видеть не могла. Ренна напряглась отсутствием реакции и обернулась к ней, оставляя заварочный чайник в покое.       — Мне просто надо выговориться, — тихо подала голос юная куноичи. — А с вами, я знаю, мои тайны не пойдут по Конохе различными слухами.       Акаде неосознанно кивнула — сплетницей она действительно никогда не слыла.       — Тогда доверься мне и расскажи, — вкрадчиво проговорила Ренна, присаживаясь на стул рядом с ученицей. Мидори подняла смущённый взор на сенсея и ещё немного собиралась с духом, а затем:       — Я беременна.       Ренна аж вздрогнула от внезапности сказанных слов, чувствуя, как оторопь постепенно одолевала каждую клеточку её тела.       — И я совершенно не знаю, что делать дальше. Мне безумно страшно, и мне не хочется кардинально менять свою жизнь. И я не знаю, нужен ли этот ребёнок… — Она запнулась, вспоминая про Кейтаро.       О том, как смотрел на неё, когда она открыла ему суть последнего признания Хатаке; о том, как непроизвольно сжались его кулаки в стремлении совладать с подступившими слезами; и о том, как не хотела оставлять его наедине со страхом и смятением, но понимала, что так надо, что между матерью и сыном будет лишней.       Сможет ли он после такого потрясения с честью и достоинством выдержать новое испытание, призванное проверить их любовь на прочность?       Мидори откровенно не знала, и, сказать по правде, ей не хотелось подвергать возлюбленного новым переживаниям, а потому в её голове уже начинало созревать некое решение:       — Я думаю, что так не должно было случиться, это ошибка, и легче сделать…       — …аборт? — мрачно закончила за ученицу Акаде, скидывая с себя оковы неподвижности от первичного изумления. Узумаки коротко кивнула и вновь потупила бьякугановый взор в пол.       — Это не выход, — грозно отчеканила она, нервно вставая со стула и вновь направляясь к чайнику. Пожалуй, самая болезненная для неё тема, что только возможно себе вообразить.       «Вы беременны, Акаде-сан».       Ренну ощутимо передёрнуло от мгновенно возникших в её голове воспоминаний. Ведь она до сих пор помнила, до дрожи в коленках и неприятного холодка по всему телу, тот тошнотворный запах захолустной больницы, в которую ей пришлось идти, то убивающее равнодушие в глазах врача, который влил слишком много обжигающей чакры и навсегда лишил её возможности стать матерью, и ту боль — физическую и моральную, которую пришлось переживать в себе, безмолвно и не жалуясь. Ведь Учиха Саске ни о чём не знал, да и не любил он чьих-либо жалоб, а она не могла себе представить, что станет продолжателем рода ненавистного клана. Тогда ей казалось, что это правильное решение, сейчас же сквозь прожитые годы, наполненные одиночеством, Ренна отчётливо понимала, сколько фатальных ошибок успела допустить.       — Не выход, — тихо повторила Акаде через некоторое время, безотрывно наблюдая за хаотично разлетающимися чаинками в заварнике — это гипнотизировало и в то же время успокаивало. — Ты будешь жалеть, — уже не грозно, а скорее печально продолжила она. — Возможно, не сразу, через месяц, через год или даже через десятки лет, но сожаление о содеянном всё равно настигнет тебя. И ты будешь себя винить. Каждое грёбаное мгновение своей жизни ты будешь себя винить. Поверь мне, я знаю, о чём говорю…       Почти с минуту в помещении царило тягостное безмолвие, каждая думала о своём, пока в голову Ренны не пришла внезапная догадка:       — Мидори, это… Это не результат насилия над тобой? — оборачиваясь к юной куноичи, спросила она.       Принцесса вздрогнула и тут же устремилась на сенсея, начиная судорожно мотать белокурыми прядями.       — Нет-нет, всё было по обоюдному согласию, — словно оправдывая Кейтаро, запричитала та. — Мы любим друг друга.       Акаде на миг негодующе закатила глаза и чуть нервно усмехнулась, наконец-таки наливая в чашку свежезаваренный чай, а после вновь вернулась за стол к своей непутёвой Мидори. Внутри она уже смягчилась и сожалела: не стоило ей так реагировать на эти слова, всё же та пришла к ней выговориться, а не выслушивать нравоучений на тему «что хорошо, а что плохо».       — Как же вы всё-таки быстро повзрослели, — слегка неверяще проговорила она, протягивая ученице дымящуюся чашку. — Ты беременна, Акено скоро женится, а Хару… — Ренна сначала задумалась, а затем приглушённо рассмеялась: — А вот с Хару всё по-прежнему, даже представить не могу, что он когда-нибудь повзрослеет. Кстати, отец ребёнка это… не Хару, случаем?       Мидори удивлённо посмотрела на сенсея.       — Нет, с чего вы взяли?! — резко отрицательно воскликнула она, не понимая даже, как подобное могло прийти наставнице в голову.       — Да так, просто предположила, — уклончиво ответила Акаде, неосознанно начиная сочувствовать своему второму непутёвому ученику, чьё сердце в скором времени должно было непременно разбиться. — Тогда кто же отец ребёнка? — не преминула полюбопытствовать она. — Прости, если лезу не в своё дело, просто интересно. Ты мне всегда казалась немного диковатой в вопросах любви, а, видишь, кому-то всё же удалось покорить тебя. Если не хочешь, не отвечай.       Тёплая улыбка на губах сенсея располагала к доверию, но Мидори всё равно немного сомневалась, стоит ли отвечать на заданный вопрос.       — Это Хаттори, — неуверенно пробормотала Узумаки, всё же решившись на признание. Ведь не тайну же личности Кейтаро она открывала!       Ренна приоткрыла рот от удивления. С Хаттори лично она знакома не была, но о том, что у него что-то с лицом, знали многие в Конохе.       — Это тот… у которого… лицо… — бессвязно пыталась уточнить она, на что Мидори ответила утвердительно.       — Сердцу ведь не прикажешь.       Акаде недоумённо смотрела на куноичи, явно чувствуя подвох. Та всегда относилась к калекам с неким отвращением, а тут подобное. Хотя, возможно, этой девочке действительно удалось в конце концов повзрослеть. И это несказанно радовало.       — Ну что ж, весьма неожиданно. — Она сделала небольшой глоток чая, а затем, немного помолчав, тихо произнесла: — Извини меня за мою недавнюю реакцию, я не должна была говорить в столь резком тоне. Просто мне хочется уберечь тебя от ошибок, которые могут причинить боль в будущем, понимаешь?       Мидори тяжело вздохнула и кивнула, толком и не обижаясь на сенсея, отчасти принимая её позицию и соглашаясь с ней. Избавление от ребёнка — самый лёгкий путь, но в то же время и самый жестокий, не только по отношению к ещё нерождённому, но и к себе. Она понимала, что окружающее её пространство, возможно, и не изменилось бы, всё осталось бы по-прежнему, но внутри она поменялась бы навсегда. И были бы в радость ей подобные перемены — большой вопрос.       — Если вы любите друг друга, если ваша любовь действительно настоящая, ребёнок не сможет вам помешать — он лишь укрепит вашу связь, я уверена.       — А если, — неожиданно вклинилась Мидори, — если не укрепит? Если ребёнок разрушит нашу связь? Это будет значить, что любовь… ненастоящая?       Больше всего на свете она боялась потерять возлюбленного; понять, что все их тёплые чувства и громкие признания не стоили и ломаного гроша. И дело было вовсе не в том, что она сомневалась в чувствах Хаттори, а в том, что она так и не научилась верить в себя и в свои возможности, а потому во взаимность столь бравого джонина, коим, без сомнения, являлся Кейтаро, до сих пор верилось с трудом.       За что он её полюбил?       Ренна внимательно вгляделась в растерянное лицо ученицы.       — Будь ваша любовь ненастоящей, ты бы это уже непременно почувствовала, — Акаде судорожно вздохнула и продолжила: — Настоящую любовь чувствуешь с первой секунды вашего знакомства. Она не спускает оборотов, она не доставляет дискомфорта. Даже через время, даже если вы в разлуке. Она горит, а не затухает. Любовь фальшивую приходится постоянно подогревать усилиями, настоящая же этого не требует.       Мидори невольно улыбнулась: отношения с Кейтаро были именно такими, абсолютно не требующими усилий. И судя по всему, у Акаде Ренны когда-то тоже была именно такая любовь.       — А вы когда-нибудь любили по-настоящему, Ренна-сенсей? — спросила она, от природы не в меру любопытная, на что Акаде лишь растянула губы в печальной улыбке.       — Любила, — честно призналась та, хоть откровенничать на сегодня в её планы не входило. — Да вот только на пути моей настоящей любви встала колом любовь роковая.       — Роковая?       Ренна с тоскою усмехнулась: Мидори столько ещё не знала в жизни, что именно в этот момент захотелось поделиться, рассказать ей свою непростую историю.       — Любовь бывает разной. И роковой в том числе. Конечно, она больше похожа на наваждение, самое настоящее безумие, но ты совершенно не можешь контролировать себя. К сожалению, в моей жизни была и такая… любовь. — Акаде неосознанно мотнула головой и отвела взор в сторону. — Я любила два раза, очень сильно, совершенно разных по своей сути мужчин. И платой за это стало моё теперешнее одиночество, — с горечью проговорила она, а через пару секунд добавила: — За всё когда-нибудь приходится платить, Мидори. Каждый твой поступок будет иметь отдачу. Положительную или отрицательную — зависит только от тебя и твоих решений. — Очередной тяжёлый вздох, вырвавшийся из её груди. — Моей первой и настоящей любовью был замечательный шиноби. Сейчас он, конечно же, гордый и неприступный глава военной полиции, а вот тогда был слегка непоседливым и весьма забавным юношей…       — Конохамару-сама? — изумилась Мидори, причудливо округляя глаза от столь внезапной новости. Ренна в который раз с грустью улыбнулась и утвердительно кивнула.       — Да, именно он. Сарутоби Конохамару. — Пару секунд молчала, словно бы пробуя имя бывшего возлюбленного на вкус — давненько она не произносила его. — Мы были вместе пять лет. Сначала нас свело горе, мы оба потеряли близких при нападении на Коноху. Потом нас связала крепкая дружба, а через некоторое время мы поняли, что любим друг друга. Через полтора года наших встреч он сделал мне предложение, и я не отказалась, но мы так и не поженились…       — Но почему? — непонимающе спросила Узумаки.       Ренна и сама не знала ответа на поставленный вопрос, поэтому лишь неопределённо пожала хрупкими плечами.       — Да всё как-то не до этого было. Дела, миссии, потом меня распределили в специальный отряд, а его — в военную полицию. Скорее всего, мы просто чрезмерно увлеклись своей карьерой, забывая о недавних приоритетах, и вот результат.       Она вновь замолчала, будто борясь с подступившим к горлу комом, а Мидори, до глубины души поражённая услышанным рассказом, не могла поверить, что видела сейчас такую Ренну-сенсей: несчастную, уязвимую, одинокую женщину. От былой силы духа не осталось и следа.       — Он называл меня Нэко, — с нарочитым негодованием продолжила Акаде. — Исключительно Нэко, и меня это до жути бесило, а в остальном же — мне было невероятно легко и комфортно, я была… по-настоящему счастлива с ним. Но потом…       — Вы встретили любовь роковую? — шёпотом проговорила Узумаки, от напряжения даже подаваясь чуть вперёд, на что незамедлительно получила очередной кивок. — Кто же был этот мужчина? Он тоже был из Конохи?       В первую секунду Ренна даже и не подумала, что не сможет произнести это имя, но оно кинжалами застряло в глотке, причиняя невыносимую боль.       «Учиха Саске…»       Она никогда не была счастлива с ним, но любила. Несмотря ни на что. И никогда не предала бы его, если бы существовал хотя бы мизерный шанс повернуть время вспять.       — Это уже неважно, — хрипло произнесла Акаде, неосознанно стремясь закончить разговор, вдруг ставший мучительным. — Он погиб много лет назад, и, сказать по правде, вспоминать о нём мне до сих пор невыносимо.       Ренна поёжилась, будто бы на миг ей стало холодно. Любовь к Саске была намного многограннее, чем любовь к Конохамару. В ней смешался весь спектр чувств и эмоций от нежности до ненависти, а потому воспоминания о ней будоражили сознания гораздо сильнее.       — Но ведь, — не унималась Мидори, совершенно не понимая интонационных намёков своего учителя, — если он умер, почему же тогда вы и Конохамару-сама…       — Мы пытались, но он не смог простить измену, — не дослушав вопроса до конца, печально ответила Акаде, вставая из-за стола и излишне для куноичи резко подходя к шкафу, где покоилось виски. Кажется, сегодня она пригубит гораздо больше, чем собиралась изначально. — А мне почему-то не захотелось вымаливать у него прощение. И не потому, что гордая, нет, — на миг призадумалась, — отчасти потому, что какая-то частичка моего сердца и души уже никогда ему не принадлежали бы. Я перестала быть его Нэко, которую он когда-то любил.       — Но как же так? — жалобно протянула Мидори, искренне сочувствуя своему сенсею.       — Десять лет прошло, мы уже давно научились игнорировать друг друга, — с наигранным весельем бросила Ренна. — Надеюсь, он нашёл свою родственную душу.       Хотя знала, что не нашёл. Так же, как и она, захлёбывался одиночеством, но упорно делал вид, что его всё устраивало. А исправлять что-то было уже поздно. Слишком уж велика была между ними пропасть прожитых лет и укоренившихся в сердце обид.       — Мидори, — приглушённо позвала её Акаде, оставляя на некоторое время все свои помыслы, касающиеся бутылки, и переводя на неё кареглазый взор, — не спеши с решениями, ладно? Обдумай всё хорошенько, а лишь затем руби с плеча. Потерять в жизни многое, просто один раз неверно поступив, очень легко. Не делай того, о чём потом можешь сожалеть. По крайней мере, у ребёнка есть отец. Хаттори тоже может иметь своё мнение по этому поводу, выслушай для начала его.       Мидори улыбнулась краешком губ и произнесла:       — Спасибо вам, Ренна-сенсей. Теперь, мне кажется, я приму верное решение.

***

      Сакура стояла в коридоре, ощущая каждый толчок своего сердца о грудину. Всё тело уже давно пробила мелкая дрожь, а в сознании зияла полная пустота.       Что она ему скажет?       Как найдёт сейчас столь необходимые, единственно верные слова, чтобы он понял? Понял её, свою мать, которая… бросила его.       Во рту предательски пересохло, а ноги вновь стали до омерзения ватными.       Отступать было нельзя, трусить — тем более, но Харуно до паники, до катастрофической нехватки кислорода боялась. Боялась этого момента, как и жаждала его всей душой.       Что же она ему скажет?       Дверь комнаты отворилась, и из неё вышла озадаченная и в то же время растревоженная Мидори. В её глазах так отчётливо проглядывалось неприкрытое сомнение в правильности своих действий, что Сакуре моментально захотелось сбежать. Понять, что сын не принимает её, было куда страшней, чем прослыть самой последней трусихой Конохи.       — Я ему рассказала, Сакура-сан, — глухо произнесла та, тело которой дрожало не меньше, чем тело Харуно. — Он хотел бы поговорить с вами…       Хотя на деле же Кейтаро лишь неосознанно кивнул, когда Мидори задала ему этот вопрос, толком и не понимая, на что, собственно, соглашался.       Юная куноичи прошла немного вглубь коридора, освобождая для Харуно проход.       — Не говорите ему о моём положении, я должна сама ему об этом сказать, — снизив голос до уровня едва различимого шёпота, попросила она у Сакуры, на что та лишь что-то невнятно пробормотала в знак согласия. Ей сейчас было откровенно не до этого.       — Удачи, — тихо проговорила Мидори напоследок. — Он всё поймёт, я уверена.       Харуно с благодарностью посмотрела на достопочтенную дочь: её слова прибавили немного столь необходимой сейчас смелости. Затем, постояв ещё несколько секунд в коридоре, она решительно вошла.       Кейтаро стоял в самом дальнем углу рабочего кабинета неподвижной статуей и безотрывно смотрел на неё зелёными, полными влаги глазами. Маски на нём уже не было, а оттого в первую секунду, когда её взор упал на сына, она изумлённо вздохнула и моментально почувствовала, как бронхи вновь — как когда-то в юности — сжались губительным спазмом, не давая воздуху покинуть лёгкие.       Сакура неосознанно отступила, будто теряя всю свою волю, и незамедлительно уткнулась спиной в стену.       Бежать было некуда…       Колоссальное напряжение внутри уже грозилось лопнуть под натиском столь неожиданных обстоятельств, как вдруг совершенно внезапно на смену панике пришло… понимание: да и незачем было куда-то бежать. Она наконец-то стояла там, где и должна была находиться все эти бессмысленно прожитые годы. Рядом с ним.       Она наконец-таки нашла его.       Кейтаро так чертовски походил на своего отца внешне, что на какое-то мгновение ей сделалось не по себе: словно Саске был здесь, на расстоянии не более двух метров, и смотрел на неё со снисхождением, ожидая дальнейших действий. Но потом Сакура разглядела зелень взора и отчётливо вдруг осознала, что это не Саске, что у этого юноши совершенно иная душа. Ведь этот добрый, отзывчивый и пронзительный взгляд, обращённый сейчас к ней, не мог лгать.       По щекам тут же потекли солёные дорожки слёз, и это спасительно отрезвило. Необходимо было начинать. Рассказать многое, объяснить важное.       Двадцать лет молчания должны были всё-таки прерваться…       — Ты… выслушаешь меня? — робко спросила Сакура практически шёпотом.       — Да, — хрипло ответил джонин.