Решка

      Yeah Yeah Yeahs – Run away Metallica – Nothing Else Matters Rachel Rabin – Raise The Dead — Уходи. Слышится настойчиво-жесткий голос Кая. Он, схватив Бонни за предплечье, резко поднимает ее на ноги. Смотрит в глаза — и видит. В них полнейшее безумие. Она задыхается от собственного сбитого дыхания. Наконец, размывшиеся силуэты приобретают очертания, и взгляд ее испуганных, мокрых глаз натыкается на лицо стоящего рядом Кая. Задрожавшие от охватившего, словно сжигающего все внутренности гнева губы Бонни плотно смыкает, случайно прикусывает зубами и вместе с резким импульсом боли замахивается сжатой в тугой кулак рукой, ударяя Паркера по плечу. Так слабо. Совсем не так, как нужно, но… Бонни совершенно не чувствует сил. Единственное, что она ощутила примерно в тот же момент, как Кай совершил, наверное, самое худшее из всего, что только мог — пустоту. Внутри что-то оборвалось и — пуф — Бонни чувствует себя вспоротой тряпичной куклой, из которой вытащили вату. Все чертовы органы и, наверное, чувства. На удар Кай никак не реагирует. Причмокивает губами, слабо прищуривает глаза, внимательно смотря на лицо Бонни. И она выглядит такой потерянной, что на секунду теряется сам Кай. Хватка, сдерживающая ее предплечье, немного ослабевает, и он ждет несколько секунд, прежде чем Бонни вновь ударяет — вновь в плечо и вновь так… по-девчачьи. Совсем слабо. Боже, у нее-то сил уйти хватит? Хватит. Он знает. И Бонни отталкивает его, когда по щекам начинают струиться слезы. Они омывают ее губы, которые девушка тут же поджимает, почувствовав солоноватый привкус, скатываются по подбородку. Паркер резко хватает ее за руку, разворачивает и прижимает спиной к своему телу. Опускает голову, коснувшись губами тонкого хрящика, и шепчет: — Убирайся отсюда, Бон. И, наконец, сил у нее хватает только на то, чтобы выпустить исступленный выдох. Не зная точно, почему, но Бонни отходит от Кая. Он выпускает ее руку из своей, слабо подтолкнув вперед, и девушка, даже не оборачиваясь, шагает. Слабо пошатываясь, несильно шаркая подошвой ботинок по асфальту — уходит прочь, ощущая: тяжелый, острый ком встал поперек горла. Ни сглотнуть, ни выдохнуть. И мысли, точно их и не было вовсе, растворяются в небытие. Впрочем, найти Беннетт было не так уж и трудно. Кай заставил ее уйти, потому что знал: на другое она способна не будет. Он видел абсолютную невменяемость в ее блестящих зеленых глазах, слышал, как сбито ее дыхание, а сердце — бьет через раз. Удивительно, ведь он сначала полагал, что она попытается убить его. Неужели, в кои-то веки, уж совсем перегнул палку? Или придет в себя — и обязательно попробует? Но Кай видел ее взгляд. Слишком чужой, слишком не ее. Такой отстраненно-мутный, почти неживой. И эти мгновения пролетели куда более быстро, чем ему казалось, но смотрел он в ее глаза точно дольше, чем обычно. И мысли — страннее, чем обычно — пролетели в голове. Ему не понравилось. В страдающей Бонни Беннетт было свое очарование, но в потерянной и неживой — едва ли. По крайней мере, он смотрел, как она медленно уходит в ночную темень. Как серебристый свет луны падает на ее волосы, поддуваемые ветром, как она обнимает свои плечи руками, точно закрываясь в скорлупе, в которой она — все та же Бонни. Которой просто нужно перестрадать. Перестрадать это? Кай постарался позаботиться о том, чтобы тело покинувшего мир — он искренне надеется, что навсегда — Деймона Сальваторе нашли так же быстро, как и тело Мэри-Луиз. И, ох, Мэри-Лу… Кай был уверен, что ее уже нашли. И, кажется, теперь у него проблем больше — на целого, вероятно, разъяренного Сальваторе. Не то чтобы их и не было, но вряд ли кто-то ожидал, что ушедший героем Деймон не только не вернется без приза, что полагался ему за спасение бедных и несчастных, измученным садистом-Паркером душ, но и не вернется вообще. Что же, вероятно, садист-Паркер обожает неожиданные повороты. Тьма сгустилась над улицами Мистик-Фоллс гораздо раньше, чем Кай обратил на это внимание. Небо — черное, усыпанное звездами. Холодный ветер. Включенные вдоль улиц фонарные столбы. Он шел медленно, совсем не торопясь нарушить покой, который позволил обрести Бонни Беннетт — хотя бы немного, уж заслуживает. И что ему это все принесет? Неужели именно так он хочет достичь всех своих целей? Или, нет. Цель не достигнута — значит, легче убить всех тех, кто помешал ей осуществиться. Впрочем, для Кая это ничего не значит. Он почти уверен, что продумал все — возможно, будет пара несостыковок с исходящими событиями — свои — и врагов — шаги наперед, поэтому он чувствует себя довольно-таки защищенным. Единственное, от чего он не защищен — это от реакции Бонни Беннетт. Кай остановился у крыльца дома Шейлы Беннетт, опустив тяжелый ботинок на первую ступень. Сунул руки в карманы пальто, прислушиваясь к легкому свисту ветра и шелесту деревьев. Дом не пустует. Ступенька слабо скрипит, когда он, плотно сжав губы, наступает на нее и поднимается на крыльцо, проходя к двери. Бонни даже не потрудилась ее закрыть — да и к чертям оно? Кай нажал на ручку и раскрыл скрипучую дверь, входя внутрь темного коридора. Вместе с ним в дом ворвался поток холодного воздуха. Паркер чувствует запах плавящегося воска, огня. Бабушке Беннетт стоит отдать должное — в доме царила бы атмосфера некоторого уюта, который вызывал у Кая рвотные позывы. Царила бы… Уют был, скажем так, рассеян. Все — весь чертов дом — пропитался той болью, которую Бонни Беннетт внесла с собой. Холодные стены и давящий мрак, а внутри — вдали, в конце коридора — рассеивающийся прыгающий оранжевый свет. Кай проходит к той комнате и остается на пороге, впериваясь взглядом в спину Бонни, стоящую лицом к столу, заставленному зажженными свечами. И она чувствует его взгляд. Он огревает ее волной ледяных мурашек, и собственными руками девушка обнимает свои плечи, смотря, как танцует пламя одной из свечей. Слова и мысли — все в себе. Она не испытывает желания что-то говорить, чувствуя, что Паркер молча стоит позади нее. И тоже не говорит ни слова. В обуглившихся почти до переплета страниц сознания — ничего. Ни единого оставшегося слова, ни единого чего-то, что могло бы ей помочь. Наверное, от полнейшего безумия ее отделяет лишь один шаг. Возможно, она уже безумна? Даже если так, Бонни не чувствует. Не чувствует ничего, что могло бы подсказать ей, что от нее вообще осталось, кроме этой к чертям никому не нужной оболочки — ее тела, такого паршиво-бесполезного. В какой-то момент все перестало иметь смысл. Все, что она вроде бы могла чувствовать — страх, боль, любовь, счастье, печаль — господи, да что угодно! — словно растворилось под воздействием едкой кислоты. И единственное, что она оставила после себя — пустое пространство, которое Бонни никогда не сможет чем-либо заполнить. И что же ей остается с этим делать? Что делать с самой собой? Что делать со всем тем, что она намеревалась сделать, когда ей, наверное, уже нет смысла бороться? Хотя, смысл может и есть. Но желания — абсолютно никакого. И перепрограммировать свой воспаленный мозг Бонни не в состоянии — ни в физическом, ни в моральном. Она выжата. До последней капли. И то, что она должна стремиться уничтожить, чтобы заплатить за собственные страдания, за все, что приходится пережить, упирается взглядом — она чувствует — в ее спину. Но она не хочет. Даже несмотря на то, что пытающийся стянуть проволоку Деймон, по рукам и шее которого хлещет кровь, все еще мерцает перед глазами. — Что ты чувствуешь? Его пониженный до бархатного шепота голос прерывает тишину, единственным нарушителем которой был треск пламени свечей. Кай не слышит, чтобы ее сердце екнуло, забилось быстрее, чтобы задержалось дыхание или — вообще — чтобы она кое-как дрогнула, отреагировала на него. Бонни смотрит на дрожащее пламя и, наверное, единственное, что она сейчас ощущает — исходящее от него тепло. Бонни не отвечает, и Паркер, наконец, входит в комнату, внимательно наблюдая за обездвиженным силуэтом ведьмы, освещенным мерцающими огнями расставленных по всей комнате свечей. Оранжевые тени расплываются и перемешиваются на ее слабо блестящей темной коже. Каю кажется это довольно-таки интимным, особенно тогда, когда он начинает понимать, что никакая опасность от этой девушки ему не грозит. Она может попытаться. Но она не станет. Кай шумно выдыхает. — Тяжелый денек выдался сегодня, хах, Бонни Беннетт? — продолжает он, невзирая на молчание девушки. Делает к ней шаги. Тихие — едва ли слышимые. Но Бонни ощущает его приближение — буквально электрический импульс. Невидимый поток, толкающий вперед, и одновременно заставляющей проникнуть в себя энергии. Такой, что ведьма буквально ощущает, как бурлящая в Кае магия переплетается с ее собственной — как бы призрачными нитями, укутывая, точно паутина. И Бонни чувствует себя так, словно она — в этой паутине. Плотно укутанная. Вдох-выдох — тяжесть. Возможно, она и не дышит вовсе. Но Кай слышит: ее дыхание спокойное, а еще слабо, едва заметно приподнимаются плечи. — Наверное, это было неизбежно, — слабо качнув головой, говорит он, и голос его кажется… Еще тише. Он еще более бархатный и — да — обволакивающий. Бонни даже на несколько секунд прикрывает глаза, поняв, что единственное, что она слышит — слетающие с уст мужчины слова, пропитанные мягкой хрипотцой. И почему ей так все равно? Все равно, боже. И Кай, небыстро подходя ближе, наконец, встает почти вплотную, коснувшись телом спины брюнетки. Нависает, чуть склонив голову вправо, окидывает взглядом открывшуюся часть лица, позолоченную пламенем. — Более того, Бон, — она чувствует, как его губы почти касаются ее уха — теплое дыхание слабо обдувает кожу, — мне кажется, ты и сама это знала. Знала ли она? Да, конечно, черт возьми, знала. Знала, что шаг — и она падает. Падает и падает в черную бесконечность. Наконец, тихо втянув воздух сквозь ноздри, Беннетт лишь на пару секунд прикрывает глаза и плавно отклоняет голову в противоположную от лица Паркера сторону. Короткие волосы открывают аккуратную ушную раковину и шею. Выступающая жилка пульсируют — Кай слышит это практически у себя в мозгу, как если бы кто-то начал стучать по его черепной коробке. Успешно сдерживается от того, чтобы сглотнуть, и, лишь увлажнив губы кончиком языка, продолжает рассматривать открывшуюся ему со стороны мрачного безразличия Беннетт. Это выглядит прекрасно. Молчаливое, спокойное лицо и размеренное сердцебиение. Едва слышное дыхание. И устремленный в никуда взгляд, не выражающий ровным счетом ничего. Нет. Это кажется не тем. Не тем — чем? Не тем, чем можно питаться, да, Кай? — И именно поэтому… — он опускается еще ниже, опираясь руками о стол по обе стороны от Бонни, заключая ее в ловушку. Ловушку ли? Она не собирается бежать. Не сейчас. И никогда больше. С нее хватит. — Ты не чувствуешь ничего из того, что должна была, — склонившись, почти касаясь губами хрящика ее уха, продолжает мужчина. — Как и злости на меня. И вот она — ее первая реакция. Слабо приподнявшаяся бровь. Бонни легко поводит головой в сторону Кая — видит его лицо на периферии зрения. — Но я должна. И что это? Чем это кажется? Вопросом или утверждением? Вопросы вянут и рассеиваются вместе с остатками чего-то человеческого, за что Бонни хотела бы бороться. Бороться и, наконец, покончить со всем — Кай Паркер предоставил себя на блюдечке, точно своим приходом говоря: «Я в твоем распоряжении, Бон». Да к черту. Столько бессмысленных слов. Столько всего, что — абсолютно — не имело никакого смысла. Потому что вот она — Бонни Беннетт. И как она выглядит? Как бравый воин? — Он предал тебя, — говорит Кай. Или прощение Бонни Беннетт так легко заполучить, что… — Как и ты, — спустя пару долгих секунд отвечает она, лишь на мгновение бросив взгляд на такое близкое к ней лицо Кая и снова разворачивая голову вперед — и длинная шея вновь открывается перед взглядом Паркера. И Кай, словно с позволения, опустившись к оголенной шее и послушав, как спокоен пульс брюнетки, вновь приподнимает голову, утыкаясь носом в волосы над ее ухом, говоря: — Я также не притворялся твоим другом. Он не ухмыляется, но оттенок этой усмешки слышен в его голосе. И, черт, почему Бонни с ним соглашается? Почему она соглашается с каждым слетающим с его уст словом? Но у нее нет выбора. Ведь все это — правда. Правда, толкающая и бьющая в спину остро наточенным ножом. Когда лезвие вспарывает душу, раскрывая его составляющее, но, самое главное… Ее ничего не составляет. И почему тогда ощущается, как эта боль скребется, а правда вталкивается пульсирующими порывами в мозг? Вопросы все продолжают всплывать и все также рассеиваются. Сразу. Мимолетно. Это все — на поверхности. Проблема видна невооруженным глазом. Сколькое Бонни готова простить своим близким, наконец, переставая обращать внимание на их недостатки? Где эта чертова пресловутая честность? Очевидно — предательство Деймона укололо ее в сердце. Черт, так глубоко, что оно, наверное, до сих пор кровоточит. И Бонни почти чувствует медный привкус у себя во рту. А Кай ее и не предавал вовсе. Лишь делал все то, что собирался сделать — и это выходило у него с искусным мастерством. Бонни Беннетт всегда была пешкой, которая просто (не)удачно попалась на пути. И самое главное во всем этом — честность. Открытое признание того, что он даже и не сомневался, когда вонзал нож ей в живот. Но это другое, возможно. И это «другое» не имеет сейчас никакого значения. Бонни медленно разворачивается — Кай чуть подается назад, чтобы освободить ей немного пространства. Когда они в последний раз стояли так близко друг к другу, что дыхание чувствуется на собственной коже, а желания убить — никакого? Хотя, возможно, оно есть. Но оно погашено вместе с остальными чувствами Бонни. Что ты чувствуешь? Хоть что-нибудь? Нет. Ничего. И это… пугает и привлекает одновременно. Но Бонни хотелось бы хотя бы немножко того, что не делало ее безжизненной тряпичной куклой. Утыкаясь ягодицами в стол, Бонни поднимает взгляд на вплотную стоящего к ней Кая. Расстояние между лицами — опасный минимум, который имеет почти такой же призрачный порог, как и все остальное, что может их связывать. — Тогда зачем я тебе? — слабо вскинув брови, интересуется брюнетка, наблюдая за мерцающими в ледяных глазах Кая огнями. — Ты говорил, что я буду жить ровно столько, сколько буду нужна тебе. Нужна. Неужели ты думаешь, Бонни, что ты закончишься на смерти Деймона Сальваторе? — Какой тебе прок от ведьмы, от которой не исходит ни грамма сопротивления? — Слабо склоняет голову вправо, стрельнув острым взглядом насыщенно-зеленых глаз. Кай вспоминает ее отсутствующий взгляд чуть ранее, как только старший Сальваторе лишился права голоса. В тогда мутных глазах отражался серебристый цвет луны, делающий их еще более безжизненно-стеклянными. Сейчас в ее, по сути, резком, но таком равнодушном взгляде пляшут отражения пламени. — Разве что именно такая ведьма мне и нужна была. — Уголки губ Кая приподнимаются в легком подобии ухмылки. Бонни ее узнает — от вида чего-то знакомого, вырванного из прошлого, когда в ее сердце блестела надежда, мурашки слабо щекочут загривок. — Или, — продолжает Паркер, медленно опускаясь — буквально так, что ведьма остается в плену лишь его глаз, — я собираюсь заставить эту ведьму почувствовать правильно. Тишина между ними длится всего несколько секунд… (так заставь же меня) …прежде чем Бонни собственные мысли кажутся слишком отчетливо-громкими — такими, словно она не думает, а кричит во весь голос. Кричит, и единственный, кто может ее услышать — Кай. И, вместе с этим криком, Бонни, подтянувшись на носках, врезается губами в губы Кая. (заставь меня почувствовать хоть что-нибудь) (как насчет ненависти, Бон?) Он подхватывает ее уже знакомые ему губы моментально. Они мягкие, но такие до неузнаваемости настойчивые и жадные, что да: ненависть — единственно верное чувство, которое будет оставлять в Бонни Беннетт огонь. Прижимает к столу еще сильнее, и ее руки ложатся ему на плечи, прижимая к себе еще крепче. Поцелуй больно обжигает, но ведьма чувствует, как эта боль — и, черт возьми, осознание — осколками впивается в ее внутренности. И ненависть и боль никогда не казались такими чертовски прекрасными. Отстраняясь, они оба жадно втягивают воздух, и Кай моментально примыкает к ее подбородку, несильно укусив зубами, продлевая влажную дорожку губами вниз — опускаясь к шее, которую Беннетт податливо раскрывает, откидывая голову назад. Она поднимает его лицо быстро — вновь впивается в его губы, приоткрывает собственный рот, позволяя его гладкому и горячему языку проникнуть в него, сталкиваясь с ее собственным языком. Бонни готова поклясться, что останутся ожоги. И кто скажет, что это ненормально? Кто скажет, что это — не крайние меры? Есть ли еще сомнения по поводу того, что Бонни Беннетт окончательно потеряла рассудок? Впрочем, воскрешать усопшие чувства Паркеру удается на «ура». Лишь бы не до сумасшествия. Ей многого не нужно. Даже самый избыточный минимум позволит всему перестать быть таким… призрачно-серым. А Кай примерно полагает, что да — вот оно, это обжигающее чувство. То, чего он добивался. И когда Бонни, приподнимая ногу, трется коленом о его пульсирующий в штанах член, он понимает — все это откладывалось слишком надолго. От ощутимого напряжения глаза наливаются кровью, и он чуть сильнее, но не до крови, царапает зубами нижнюю губу и подбородок Беннетт, поднимая руку вдоль ее оголенного плеча и хватаясь ею за затылок. К черту. Сука, все это горело в нем слишком долгое время. И свободной рукой Паркер скидывает некоторые стоящие на столе свечи на пол, резко подхватывая Бонни за бедра и поднимая на деревянную поверхность столешницы. Ее ноги тут же обхватывают его бедра, руки — обволакивают шею, а губы вновь врезаются в его — покусывая, посасывая. Боже, блять, Беннетт… Делись со мной своим огнем. Я буду разжигать его сильнее. Он непроизвольно ударяет ладонью по столу. Огни свечей, кажется, поднимаются, разгораясь еще сильнее. Так жарко. Так, боже, жарко. Кай сам снимает с себя пальто — в нем еще никогда не было так жарко, — но Бонни, проворно ухватившись длинными пальцами за края черной футболки, стягивает ее с еретика, выбрасывая куда-то в сторону. Мужчина заставляет ее наклониться назад и изогнуться в спине; вжимается губами в остро выпирающие ключицы, ощущая, как ее гладкая ладонь держится за его затылок, а пальцы второй руки входят в волосы, сжимая их и оттягивая. Он тянет ее майку наверх, и она, подавшись вперед, заставляет его остановиться, собственноручно вытягивая ремень из пряжки и расстегивая его брюки. Тишина. Молча. Лишь пара секунд. Пара секунд, прежде чем он, вновь покусывая мягкую кожу ведьмы, хватается руками за пояс ее штанов и резко — пуговица чудом не срывается с нитей, что держат ее прикованными к ткани — срывает их вниз, опускаясь и помогая стягивать Бонни ее собственную одежду. Кай остается в сидячем положении на уровне ее коленок, прижимается губами к внутренней стороне бедра, покусывает кожу и, крепко взявшись обеими руками за бедра, поднимается, перетаскивая ведьму на стоящую справа кровать. Ложась на спину, Бонни тянет брюнета за собой. Он — вперед. Тянется к губам и, резко обрывая непродолжительный и грубый поцелуй, опускает руку ниже, подцепляя пальцами резинку трусов и стягивая их вниз. Она мокрая. Такая, блять, мокрая, что от ощущения пульсирующего в члене напряжения Кай рычит, и клыки невольно вылезают сами. Бонни резко хватает его за плечи, подтягивая к себе и целуя в мягкие — она чувствует медный привкус крови — и настойчивые губы. Он царапает ее. Блять, царапает. Напряжение достигает апогея, когда в нос ударяет запах просочившейся сквозь кожу на губах Беннетт крови. Кай долго не думает — примыкает к нижней губе брюнетки, слизывая кровь, посасывая ее. Сводит с ума. Паркер почти теряет крышу, ощущая вкус крови Бонни. И все, что он воскрешает внутри нее, тонет в вырвавшемся из ее груди томном стоне. Паркер отрывается, скользя губами вниз по подбородку, шее и ключицам. Стягивает черный бюстгальтер, сжимая упругую грудь обеими руками, и обводит подушечками больших пальцев ореолы твердых сосков, проводя мокрую линию языком в ложбине между грудей. И вновь стон. Дает по мозгам. Как чертов поток крови — и в голове, и, сука, в паху. (господи, давай) Кай стягивает с себя боксеры, обхватывая Бонни за бедра. Бросает короткий взгляд на ее лицо — прикрытые в блаженном ожидании глаза — и, наконец, резким толчком проникает внутрь, шумно выдыхая, когда узкая плоть сжимает уже почти ноющий от боли член. Просто… боже… блять… Беннетт задушено стонет, и он слышит, как слабый крик от боли тушится этими стонами. Чувствует, как острые ногти царапают спину. Сам — приподнимается, толкаясь внутрь, и, одной рукой держа за бедро, а второй — за предплечье, ждет пару секунд. Ему нужна пара чертовых секунд. Ей — тоже. Она уже, кажется, начинает задыхаться. Кай начинает поступательные движения — резко, так, как если бы он голодал чертову сотню лет. Почти. Толчок — и стон ему в ухо. Сам выпускает горячие выдохи ей под ухо. (пожалуйста, еще) И еще. Режущий кожу электрический ток — они чувствуют оба. И теперь Бонни клянется — ожоги останутся. Она дышит глубоко, Кай — резко и быстро, двигаясь неконтролируемо неравномерно — то грубо, то плавно, что сводит конечности ног — вводя член по самое основание. Бонни жарко. Так чертовски жарко, но она не хочет ни одной свободной секунды — наоборот подается бедрами вперед, стараясь поддерживать все еще задаваемый мужчиной темп, крепко держится за его плечи, наверное — она, честно, не знает — царапает его кожу. Чувствует его в себе. Это до охренения больно и прекрасно. Несмотря на обвалившийся сумбур, это до странности согласованно. Он не чувствует ни капли протеста, а она — ничего из того, что могло бы помочь ей почувствовать свою… Непринадлежность ему. По крайней мере, в этот момент. Кай вжимается в ее покрывшуюся испариной кожу губами. Чувствует солоноватый вкус. Опуская предплечье, проводит влажной рукой выше, обхватывая пальцами волосы на затылке. Сильно их сжимая. Бонни раскрывает рот, выпуская очередной стон. Кай — упирается лбом в грудную клетку брюнетки. И жестче. Сильнее. Куда это все рухнет? Куда она… Неважно. Он подается вперед. Снова. И снова. Она стонет и отвечает, подаваясь бедрами навстречу. До тех пор, пока конечности не сводит от бесконтрольно поглощающего наслаждения.

***

Бонни подняла валяющиеся на полу свечи, вновь расставив их по своим местам на столе. Она встала и оделась куда быстрее, чем сделал — или делает — это еще сидящий на кровати Кай. Слабо приподняв бровь, он внимательно наблюдает за ее действиями. Губы невольно кривятся в легкой усмешке. — Что ты теперь собираешься делать? Молчание оказалось продолжительным, но Бонни его нарушает, так и не смотря на Паркера. Все кажется таким чужим, словно происходит не с ней — и вообще не в этой жизни. И одновременно с этим — все так, как и должно быть. — Зависит от тебя, — почти заигрывая, сладко растягивая гласные, произносит Кай. Зависит от нее? Что же, тогда все, действительно, очень плохо. Плохо настолько, что, вероятно, единственное, что им остается сделать — покончить с собой. Или повторить. А потом уже покончить с собой. Бонни считает, что она тотально потеряла разум. Плюс в том, что она не испытывает никакого чувства вины из-за того, что произошло и происходит до сих пор. Но в произошедшем тоже есть плюс. Она не чувствует себя выжатым, сухим лимоном — она чувствует хоть что-то. Что — еще не до конца ясно, но образовавшуюся внутри нее пустоту точно начинает что-то заполнять. Ненависть так чертовски сладка. Жажда — ее верный спутник. — Я думала, ты перенял на себя все козыри, — наконец, оборачиваясь к Паркеру, произносит Беннетт. Она видит, как его губы расплываются в удовлетворенной улыбке. Что же. Все-таки, Кай Паркер располагает к себе даже самых чистых и отважных? Или тьма рано или поздно питает каждого? — Тогда все очень просто, — пожимает он плечами, скидывая ноги с кровати, принимая сидячее положение и опираясь о матрац обеими руками. Поворачивает голову в сторону ведьмы. — Так уж вышло, что мне, вроде как, немного нужна твоя помощь. Если мне удалось тебе помочь, — тон его голоса игриво меняется, а брови — слабо изгибаются; Бонни принимает этот взгляд не без раскатившегося по телу знакомого раздражения, — то твои друзья уж точно не обойдутся без помощи своей подружки-ведьмы. И, игнорируя тон высказывания, Бонни признает: ему удалось. Нет, она все еще чувствует себя не той. Просто сейчас как-то… легче. Как если бы Бонни — в построенной лично для нее клетке. Она крепкая, переплетенная десятками железных цепей, безумно тесная и находиться в ней было — не просто невозможно — невыносимо. Душно. Сквозь решетки этой клетки не видно ни луча света — так, точно вокруг нее само собой сгустилась тьма. Выбраться? Нереально. Бонни в ней задыхается. И мысли — их то ли нет, то ли они смешиваются невообразимым сумбуром. И сейчас все так, словно Кай обмотал свою руку одну из сковывающих клетку Бонни Беннетт цепей. Ей не нравится — она ненавидит, но одновременно с этим это кажется единственным вариантом, который поможет ей выбраться. Увидеть хоть один луч. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не сгнить в собственной воспаленной реальности. — Я была бы очень благодарна, — начинает она, и в голосе звучат нотки затравленного сарказма, — если бы ты перестал говорить чертовыми загадками. Я уже по горло сыта этим. И с какой стати я должна участвовать в твоих безумных планах? Хотелось бы, наверное, спокойствия. Наверное. Нет, к черту. Спокойствие окончательно ее уничтожит. — Расскажу, если ты правильно ответишь на следующий вопрос, — Паркер довольно улыбается, и на долгие секунды взгляд Бонни приковывается к изогнутым в этой улыбке губам, резко внесшим ее в воспоминания о проведенном в 94-ом времени: перед ней внезапно появился тот пугающий и обаятельный мальчишка. Так многое изменилось. — Как насчет небольшого путешествия?