Решка

      Dub Step – Requiem For A Dream (dubstep remix) Koven – Final Call Кажется, эти гаражи — первое главное воспоминание после того, как они оказались в этом, современном мире. Здесь не было снега и северного сияния — почти свежий, долгожданный глоток воздуха, который ты делаешь после принудительно долгого нахождения под водой. Валери осматривается по сторонам, кидает взгляд на шествующих по бокам Нору, Малкольма и Бо. С утра на ушах стоял весь дом. Нора начала паниковать — и заразила этим почти всех — как только поняла, что Мэри-Луиз не просто «вышла ненадолго освежиться». Она редко куда-то сбегала без нее, Норы, но даже оставленное сообщение не заставило девушку волноваться, потому что она была уверена, что Мэри-Лу вернется, максимум, через пару часов. Минимум — ей надоест гулять одной, и она позовет свою девушку поохотиться на людей, которые пренебрегли комендантским часом. Но она не вернулась. Ни через десять минут, ни через пару часов, и — более того — даже не прислала никакого сообщения. Валери не сразу поняла причину беспокойства, но то, что они все увидели на карте, когда попытались найти таинственно исчезнувшую Мэри-Лу, заставило задуматься: и кой черт ее понесло к местности с гаражами, в которых с самого начала, еще до встречи с Лили, закрыл их Паркер? — Мэри-Лу? — громко произносит Нора в надежде, что девушка, наконец, явится перед ее глазами. Сначала она хочет убедиться в том, что Мэри-Луиз цела и невредима. Вторым делом узнать — какого, мать ее, черта, произошло? — Это бессмысленно, — говорит Малкольм, и Нора смотрит на него, резко повернув голову: в ее глазах начинают сверкать искры злости, а губы сжимаются в одну тонкую полоску. — Единственное, что сейчас бессмысленно — это твое нахождение здесь, — цедит сквозь стиснутые зубы брюнетка, прежде чем Бо кладет ладонь на ее плечо, чтобы охладить накаляющуюся вокруг этой девушки обстановку. — Может быть, она уже не здесь, — произносит он, и его бархатистый, размеренный голос, так контрастирующий с резкой озлобленностью Норы, заставляет девушку насильно выдохнуть через нос. Так не может быть. С чего вдруг Мэри-Лу играть с ней в прятки? С чего вдруг уходить куда-то, не появляться столько времени — не оставив совершенно ничего? Мэри-Луиз так не делала. — Все равно будем искать, — надзирательным тоном отвечает Нора, прежде чем они сворачивают на тот переход, в конце которого стоит гараж, где ранее Кай скрывал их от внешнего мира. Они, не говоря ни слова, проходят несколько метров, — слышен лишь стук каблуков Норы и негромкий свист ветра, колышущего стоящие неподалеку деревья. — Я ничего не слышу, — несильно растягивая гласные, осведомляет всех Валери с отчетливо слышимым акцентом. — Будь Мэри-Луиз здесь, есть ли смысл в этом ребячестве? Нора фыркает, так ничего и не ответив. Она решает прислушаться сама, потому что понимает, что разворачивающаяся ситуация ей совершенно не нравится. Брюнетка заподозрила неладное еще до того, как заставила всех обратить внимание на отсутствие Мэри-Луиз. Но не действовала — лишь потому, что свободу она любит куда больше, чем постоянный контроль, который им всем, по словам Лили, должен быть обеспечен. И вскоре именно это и стало поводом для того, чтобы начать нервничать. Мэри-Луиз никогда не оставила бы ее так. Бесследно. Почти так, как оставляют людей, прежде чем уйти навсегда из их жизни. Нора не думала об этом, потому что понимала: Мэри-Лу не уйдет из ее жизни никогда — она обещала ей вечность. И теперь они все вместе, точно по команде, останавливаются, когда Бо вскидывает руку, чтобы никто не создавал лишнего шума. Сначала Нора даже не пытается поискать сама: она внимательно смотрит на мужчину, ожидая, когда он скажет хотя бы одно слово, но слышит вовсе не то, что надеялась услышать: — Я чувствую кровь. — Я тоже, — кивает Валери, окинув Нору настороженным взглядом, и они быстрее идут к уже знакомому гаражу с проржавелыми стенами и ручками ворот. Нора идет, конечно, первой. Резко дергает дверь на себя, и та, с противным лязгом и скрипом, раскрывается. Запах крови, вырвавшейся изнутри помещения гаража, вбивается в нос. Нора проходит вперед и оглядывается, вновь окликнув Мэри-Лу, потому что она — черт возьми! — не слышит ни ее сердцебиения, ни дыхания. — Черт бы тебя побрал, Мэр… — начинает восклицать Нора, прежде чем ее взгляд натыкается на капли крови на полу. У нее сбивается дыхание. Валери смотрит в спину девушки и бросает взгляд на стоящих с правой стороны от нее Бо и Малкольма. Повисает долгая пауза, прежде чем слышится скрип каблуков Норы, которая, резко развернувшись, с вампирской скоростью идет на обход помещения. Все трое спешат за ней, а в конце… Это… такой крик. Валери никогда не слышала, чтобы Нора кричала так — громко, точно разрывая голосовые связки, с такой дикой болью, словно… — Ох, боже… — только и может прошептать Валери, оказавшись около падающей на колени Норы, тут же оказываясь около нее и подхватывая на руки. Падают они вместе. Нора вжимается в Валери, закрывая рот обеими руками. Она продолжает кричать и одновременно с этим начинает плакать. Внезапно врезавшийся в ее мозг ужас, кажется, ненадолго остановил сердце, и, господи, Нора начинает глотать воздух с такой жадной силой, словно никак не может наполнить легкие кислородом — они просто-напросто выталкивают его наружу, не позволяя дышать. Дышать. Боже, дыши. Ее с головы до ног обдает мурашками. Валери это чувствует. От захлестнувших рыданий Нора начинает задыхаться. Она мертвой хваткой цепляется за руки обнявшей ее за плечи Валери и не может поверить тому, что видит. Валери молча сглатывает застывшие в горле слезы. Бо и Малкольм стоят позади них, и девушка бросает на них взгляд, точно они могут сказать, что им обеим все это кажется. Но им не кажется. Норе — так точно. Потому что смотрит на повешенную на жесткой веревке Мэри-Луиз, сердце которой валяется под ее парящими над полом ногами. И им не кажется. — Я уничтожу его, — захлебываясь, говорит Нора, и все точно знают, о ком она говорит. — Клянусь, Я УНИЧТОЖУ ЭТОГО УБЛЮДКА! И она вновь начинает задыхаться. Валери чувствует, как по ее руке, в предплечье которой уткнулась Нора, скатываются слезы. На стене позади повешенного трупа Мэри-Лу написанное ее кровью послание: «Я принимаю ваши извинения».

***

— …и, прежде чем полуродок Райан Рейнольдс успеет сделать это, я приду на помощь, — с легким присвистом заканчивает Деймон и переводит взгляд на Бонни: скрестив руки на груди, она задумчиво качает головой, соглашаясь с уже сто раз обговоренным планом. Заметив ее отстраненность, Сальваторе спрашивает: — О чем ты думаешь сейчас? Каждый раз, среди всех всплывающих поочередно мыслей, систематически у ведьмы проскальзывает один вопрос: когда все это закончится? Бонни уверена, что сегодня. Ждать уже нет сил. Нет сил терпеть. Она уверена, что с одним из своих собственных демонов сможет покончить раз и навсегда. Они с Деймоном осуществят продуманный план, а после — свобода. Оковы, одетые на нее, уже около пяти лет тащат ее за собой ко всему, чего она так чертовски не заслужила. Формально — к смерти. Возможно, Бонни так только кажется; возможно, это — тот самый ее крест, который она вынуждена таскать у себя на спине, не имея возможности скинуть опускающий на колени груз. Так что она надеется, что, раз уж ее сердце отбивает этот сбивающий с мыслей ритм, то это означает только одно: твоим страданиям совсем скоро придет конец, Бонни Беннетт. Заслуженный отпуск. Да восторжествует справедливость, черт ее бери. — Ты нервничаешь, — произносит Деймон, осекшись по сторонам безлюдной улицы. На город уже опустились сумерки. Жители Мистик-Фоллс не выходят из домов в вечернее время в связи с установленным комендантским часом. — Неужели? — вскинув брови, удивленно смотрит на мужчину Бонни, окинув его скептическим взглядом. Деймон косится на нее, открыто показывая свою неприязнь к вырвавшемуся с ее уст сарказму. — Попробуй сам доверить свою жизнь некогда лучшему другу, который как-то раз оставил тебя умирающим у ног смертоносного социопата. Понял. Камень в его огород. Деймон тот самый «некогда лучший друг». Был им. Пару раз так точно. Деймон промолчал, лишь громко выдохнув и отведя взгляд в сторону. Бонни непревзойденный мастер в качестве подачи недвусмысленных намеков. Он на все сто процентов (возможно, чуточку меньше) понимает, что это слишком рискованный ход, а встречаться с Паркером — дело вообще не из приятных. Но… — Подожди, — Деймон останавливается, нахмурив брови, и Бонни, успев пройти лишь пару шагов вперед, останавливается тоже, разворачиваясь к нему вполоборота с ну-что-еще выражением лица. — Ты думаешь, что я могу оставить тебя там? Беннетт плотно сжала губы, развернувшись к Сальваторе всем телом и скрестив руки на груди. — Почему нет? — подняв на вампира серьезный, почти заинтересованный (этот вопрос волновал ее куда больше, чем хотела она показать) и, ко всему прочему, уставший взгляд. Деймон тяжело выдохнул, а Бонни лишь продолжила серьезно на него смотреть. Наверное, единственное, что ее успокаивало — то, что если Деймон не появится, то у нее, возможно, появится второе дыхание. Во благо сохранения самой себя. Вполне возможно, что смерть — не худшее из всего того, что будет стоять на ее жизненном пути. Но она не может позволить себе умереть от руки такого монстра, как Малакай Паркер. И, впрочем, есть еще одно, что объединяет все причины. Она не должна проиграть этот бой. Ради друзей, Елены. Ради себя. Ради бабушки. — Справедливо, — говорит он, кивнув, и выдыхает. Они молча смотрят друг на друга несколько секунд. Деймон заговаривает первым. — Но если ты не доверишься мне, ничего не выйдет. Да, скорее всего, он прав. Бонни это знает и, как бы она не хотела поверить ему, какой-то небольшой, но мешающий комок в голове, точно развившаяся из-за всех предательств опухоль, заставляет ее ожидать подвоха. Деймон смотрит на нее серьезно, и Бонни лишь стискивает зубы, отведя взгляд в сторону. — Ладно, — кивает Беннетт и разворачивается, чтобы продолжить шаг. Сальваторе остается на месте, прищуренным взглядом вперившись в ее удаляющуюся с каждым шагом спину. Он слышит ее сердцебиение и не замечает особой разницы между тем, что есть сейчас и тем, что было. Она все так же боится. Или все так же зла. И если же она зла — то, боже, зла она чертовски. Бонни разворачивается, вскидывая брови, и выжидающе смотрит на Деймона, застывшего в одной позе. Она не имеет желания подвергать себя еще одной психологической нагрузке. Точнее, она есть и так, но она — внутри нее. Воздействие Деймона — так ведьма это называет — не остается бесследным, и даже сейчас, несмотря на то, что она дала себе слово держать себя (возможно, чисто визуально она и остается под контролем) в руках, она едва сдерживается. Ей просто хочется громко закричать, черт, упасть в вырытую специально для нее яму, сорвать с себя кожу и забыться к чертям собачьим. Направляет все силы, всю злость — все это дерьмо — на Паркера. Он — единственная ее цель. — Так ты идешь или как? — бросает Бонни, и Сальваторе, точно не услышав ее вопроса, произносит: — Мы можем поменяться, — серьезно, кажется, уставившись в расплывчатую точку. Бонни хмурит брови. О, так ты решил уладить растущий во мне конфликт, да, Деймон? У нее нет проблем с тем, чтобы побыть приманкой. Она просто не хочет снова надеяться, чтобы потом эту надежду взяли и разбили на миллионы осколков, вновь оставив ее ни с чем: с самой собой, расхлебывать проблему. — Я не оставлю тебя с ним наедине, если ты все еще сомневаешься во мне. Детский сад. Господи, да! Конечно, она сомневается. Она сомневается и то, что Деймон не может так легко сойти с этой темы, оставив самой Бонни эти минуты самобичевания, так чертовски выводит ее из себя. — Я очень ценю твое желание все усложнить, но… — Черт побери, Бонни, ты меня вообще слушаешь!? — повысив тон, перебивает ее мужчина, и ведьма, слабо вздрогнув, плотно сжимает губы и выдыхает через нос, чтобы терпеливо вытянуть его взрыв. Взрыв. Черт побери. Ей кажется, еще немного — и сама она взорвется. Совсем немного осталось. Бонни слабо приподнимает подбородок, точно отвечая на вопрос Деймона: «Да, ты можешь продолжать». — Я думал, что мы это уже обсудили. Я не хочу, чтобы ты думала, что снова рискуешь своей жизнью, потому что единственное, что сейчас держит меня на плаву — это ты и мысли о том, что тебе угрожает опасность. И я не собираюсь заставлять тебя снова идти на этот риск, если ты все еще считаешь, что я могу подставить тебя. — А что я еще должна думать?! — разводя руки, вступает в диалог Бонни, и чувствует, как от наплывающей на нее обиды тяжелеют грудная клетка и горло. Черт, господи, молчи. Просто скажи, что веришь ему и все в порядке. — Все вокруг меня просто рушится, и единственное, о чем я сейчас могу думать — это о том, где найти силы, чтобы двигаться дальше и держаться. Это не так просто, Деймон, так легко вновь начать доверять. Знаешь, что сейчас заставляет меня идти туда? — Ее глаза заблестели от прильнувших слез. — Вина за то, что из-за меня произошло на свадьбе, что моя лучшая подруга сейчас лежит в гробу, и пройдет черт знает сколько лет, прежде чем она вновь сможет открыть глаза и увидеть этот мир. Аларик, Джо, их дети, Лив — мысли обо всем, что произошло, сжирают меня изнутри, и если ты считаешь, что мое доверие к тебе — это самый главный фактор из всего того, что должно подталкивать меня на осознанный риск, то, знаешь, я… Она задыхается от нахлынувших на нее чувств. Знаешь, Деймон? Боже, знаешь, что происходит с ней все это время? Она каждую ночь просыпается из-за того, что во сне ее что-то душит — будь то страх того, что Паркер вновь сможет одержать над ней власть, подавить ее, унизить, разбить, или гнет всего, что произошло по ее вине. — Я просто хочу пережить это, — наконец, выдыхает она, плотно сжав задрожавшие губы, и Деймон, смотрящий на нее так внимательно, так чутко, словно чувствует, как содрогается каждая клеточка ее тела под этой накипью ненависти и страданий, слабо кивает. Проходит несколько секунд. Может, минут. Они смотрят друг на друга так бесконечно долго, что секунды длятся так, точно их и нет вовсе — остановили время. К чертям. К чертям все это, к… — Тогда мы сделаем это, — кивает Деймон, и что-то внутри Бонни обрывается. С намокших глаз стекают слезы, которые Беннетт тут же утирает, вновь позволяя себе схватиться за эту ниточку надежды, что протянул ей Сальваторе. — Мы переживем, — вновь повторяет Деймон. И Бонни ему верит.

***

Уже почти смеркается. Она видит его силуэт издалека. Стоит, сунув руки в карманы брюк. Спиной к ней. Смотрит на что-то за забором. Примерно в этот момент ее сердце начинает ускорять свой бег. От этого Бонни чувствует себя… глупой мышью. Внутри поднимается ураган, и она, отвлекшись на эти накрывающие ее волнения, даже замедляет шаг. И вовсе останавливается, когда видит, что Паркер не шевелится, хотя и знает: он слышит ее. Слышит ее сердцебиение. Учащенный пульс, ее сбитое дыхание, которое она пытается успокоить, но у нее не выходит просто-напросто потому, что Кай действует на нее как мощный реагент: не успевает Бонни подумать, как сама же наполняется массой этих вышибающих из нее весь дух эмоций. И вспышками… …— Не совсем, — улыбаясь, говорит она, смотря на Деймона, застывая в прекрасном мгновении: они возвращаются. И дикая боль врезается в живот. …— Ты собираешься произнести заклинание, чтобы, наконец-то, вернуть нас домой? И ее руку прожигает его огненное прикосновение, которое чувствует каждая клеточка ее кожи. …в ее сознание внедряются все те моменты, которые ей пришлось пережить. Она чувствует, как заболел шрам, оставленный, точно напоминание о том, кто на шаг впереди, еще в тюремном мире. Бонни сглатывает, ощутив, как горечь прошлась по горлу, и ей немедленно захотелось осушить пару стаканов воды. Она облизывает пересохшие губы, сжимает руки в кулаки. Что же. Совсем скоро этот шрам будет напоминанием о том, что Бонни сильнее всех своих демонов. Она гордо вскидывает подбородок. Втягивает воздух сквозь ноздри, встряхивает сжатые в кулаки пальцы, и, глубоко вдохнув и выдохнув, заставляет себя расслабиться. Тебе всего лишь нужно поверить. Только в кого ты действительно не веришь? В Деймона ли? Наверное, в себя. Ведь она знает, кто ее главный демон. Она, наконец, идет вперед и с каждой секундой ускоряет шаг. Очертания силуэта Паркера становятся все более четкими, но он так и не поворачивается. Чего он ждет? Чего же ты ждешь, Кай? И в конце она не задает ни себе, ни ему немых вопросов, ответы на которые затеряны где-то в глубине ее запутавшегося в происходящем сознания. Бонни чувствует, как неожиданно, точно прибывающая вода, ею начинает овладевать уверенность. Она не видит преграды в стоящем перед ней монстре. Она видит лишь то, чему сегодня настанет конец. И другого исхода сегодняшнего вечера быть не может. — Ох, Бонни, — на удовлетворенном, сладостном выдохе протягивает Паркер, вальяжно разворачиваясь к ней лицом. Беннетт скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок. Он окидывает ее оценивающим взглядом с головы до ног. Подавись. Кай чувствует ее взгляд на своей коже. Для него ее взгляд почти такой же обжигающий, как его прикосновения — для нее. — Рад тебя видеть, — насмешливо хмыкнув, произносит он, посмотрев Бонни в глаза. Она ждала этого. Боже, как она, оказывается, этого ждала. Бонни встречает его взгляд с вызовом, наслаждаясь тем, что ни одна клеточка ее тела не делает ее слабой в его глазах. Она сильная — и она выше. — Я не пришла сюда, чтобы разговаривать с тобой. На лице Кая изображается словно искренняя гримаса удивления. И что же она хочет сделать? Конечно, он знает. Он всегда знал, а когда почувствовал — в смысле, услышал — ее сердцебиение и сбившееся, томное дыхание, лишь в иной раз убедился в этом. И да… Это — удовольствие. Он удовлетворен целиком и полностью. Облизывает губы, причмокивает. Слабо вскидывает одну бровь, посмотрев на Бонни игривым взглядом, но она, честно, не знает, что в нем не так. Она смотрит в его все те же: ледяные, впивающиеся в самую душу глаза. Но не понимает. Кажется, даже задумчиво поводит бровью, но тут же возвращает себе непроницаемое выражение лица той девушки, которая знает, чего хочет — и чертовски уверена в том, что получит это. Потому что с нее хватит. — А зачем ты пришла? — почти посерьезнев, спрашивает он, встав ближе к ней на пару шагов. Но Бонни не сдвинулась ни на шаг, хотя что-то, что исходило от Кая, подталкивало ее. Отступи. К черту. — Неужто, наконец-то, решила выполнить одно из своих обещаний убить меня? Насмехается. Бонни сглатывает. Раздражение расходится по всему ее телу нарастающими импульсами. Но она не позволяет себе показать ему это — свои эмоции. Почему ей кажется, что, если не сейчас — то больше никогда? — Если ты видишь что-то смешное… — начинает она, но резко осекается, когда он, понизив тон голоса до опасного шепота, что заставляет ее кожу покрыться мурашками, делает несколько резких шагов к ней, вставая почти вплотную — заставляя, наконец, сделать легкий полушаг назад. На много она не отступает. Она не пешка. А он скучал по этому. Чертовски скучал по чувству того, насколько он владеет ей. — Тогда действуй, — прервав ее попытку съязвить, бросает Кай ей в лицо, точно вызов — давай, бери меня, Бон, я сдаюсь тебе на милостыню. Его шепот обжигает кожу ее лица. Бонни слабо щурится, и он видит блеснувший в ее глазах азарт. И он чувствует: в голове вспыхивает боль. Как если бы в его черепную коробку начали вбивать гвозди. Сразу по всей ее площади — долбя, вдалбливая внутрь, пытаясь раскрошить кости на мелкие частички. Кай зажмуривает глаза, хватается руками за голову и выдавливает из груди сдавленный рык. И царапает. Царапает кожу на висках. Из ран хлынула потоками кровь, заструившаяся вниз, очертившая четкую линию скул. Его глаза наполняются кровью. Он чувствует, как боль начинает пульсировать по всему телу, но продолжает позволять Бонни ломать его собственные кости. Но ей не становится от этого легче. В чем дело? Почему он не сопротивляется? Почему позволяет? Позволяет, потому что ему не хватало даже этого. Кай падает на колени, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик. И долго они будут так? Долго будут мучить друг друга, поочередно побеждая в коротких «боях»? У Паркера был свой план. И, как он видел, он разительно отличался от плана Бонни Беннетт. Если бы чувствовать себя жалким входило в список любимых ощущений Кая, он позволил бы делать это дальше. Но он не любит. Так чертовски не любит и ненавидит, что, даже несмотря на то, что сам поддался тому, что Беннетт сейчас решила возомнить себя победителем их начавшегося так, оказывается, давно боя, от злости у него сводит челюсть. И кулак разжимается, выбрасывая вверх раскрывшуюся ладонь, заставляя Бонни скорчиться в таких же страшных муках. Ее горло прожигает закипающая внутри него кислота: она хватается обеими руками за шею и делает несколько глубоких глотков воздуха. Кай отхаркивает кровь на асфальт, вставая с колен. Ждет, пока образовавшийся внутри его головы вихрь боли, из-за которого хочется содрать с себя скальп, — настолько эта боль въедается в него, — успокоится. Мужчина не убирает руку. Смотрит на Бонни, ощущая все те же болевые импульсы, и она — смотрит на него. Отчаявшаяся и обреченная. Кошки-мышки закончились? Для него — нет. Но она не успокоится, пока он не даст ей понять. Бонни пытается сопротивляться, потому что понимает — в обычной среде она не сдалась бы так легко. Каю не стоит ничего взять — и свернуть ей шею. Сломать каждую косточку ее тела. Господи, Деймон, пожалуйста… Так дьявольски сложно терпеть эту боль. Но она пообещала ему. А он — ей. И она пытается стиснуть руку в кулак, мысленно повторяя про себя взбредающие в голову заклинания, но, как назло, Кай заставляет ее голову раскалываться — точно так же, как несколькими секундами ранее она это делала с ним. — Я не хотел убивать тебя, Бонстер, — громко и отчетливо произносит он, чтобы она, даже сквозь ту боль, что она ощущает у себя в голове, слышала каждый звук, слетающий с его уст. — Но ты напрашиваешься только на это. И, наконец, она начинает кричать. Что-то заставляет его снизить напуск. Кай помнит это чувство — оно ему знакомо. Почти до боли. Сквозь контролирование мозга Бонни Беннетт он пытается понять, на что ему намекает его проснувшееся подсознание и… Уловимый для вампирского слуха звук. Паркер успевает развернуться прежде, чем ранее затаившийся где-то неподалеку Деймон Сальваторе может успеть снести с его плеч голову, и ломает вампиру обе руки. Готов поклясться: хруст его костей слышала даже бедняжка Бонни, обессилено повалившаяся на землю. — Спасибо, господи! — с восклицательной иронией протягивает Паркер, посмотрев на упавшего на колени Сальваторе. — Ох, эти вампирские прерогативы. Рад видеть и тебя, Деймон, — Кай заканчивает фразу смешком. Еретик опускается на корточки перед Сальваторе, внимательно смотрит в его сморщенное от боли лицо. — Знаешь, что действительно восхищает меня во всем этом? — вскидывает брови Кай и облизывает губы. — Я знаю, насколько я силен, — он кивает, окинув Деймона серьезным взглядом. — И это помогает мне чувствовать врагов… — прежде чем продолжить, Кай усиленно сжимает губы так, что отчетливо выступают желваки, и, схватив пальцы обеих рук Сальваторе, изо всей силы сжимает их в своих руках, раздрабливая косточки фаланг, — …еще лучше. Бонни пытается подняться. В ее горле застрял ком: ей кажется, что она не может дышать, но в эту же секунду ее не покидает настойчивое чувство, будто ее вот-вот стошнит. И теперь… Теперь, боже, она такая жалкая. Кай оборачивается, бросая на нее такой взгляд, словно ему лишь нужно убедиться в том, что она смотрит на это. И она смотрит. Блестящими от слез, распахнутыми от одолевшего ее страха глазами, но, как только замечает брошенный в свою сторону взгляд недо-ведьмака недо-вампира, тут же сглатывает, набирая в легкие столько воздуха, сколько ей, кажется, понадобится, чтобы не терять самообладание. И Кай буквально выплевывает усмешку. Говорит ей: смотри и не рыпайся. Это все, в любом случае, твоя вина, Бонстер. — Хреновая у тебя группа поддержки, — брезгливо сморщившись, бросает Кай, махнув рукой на подавившего в своей груди крик Деймона. — Хватит позерствовать, — хрипло фыркает Сальваторе. — Хочешь убить — убивай хотя бы с каплей достоинства, если оно сохранилось в твоем облике брошенного семьей выродка. Выродка? Выродка, значит? Что же, ничего нового Паркер не узнал. Он смотрит на Деймона долго — прищуренным взглядом. Плотно сжав губы, словно размышляя. Его это не задевает, ему кажется. Совершенно, мать его, не задевает. Проведя короткую войну взглядов с Каем, Деймон смотрит на Бонни — в ее большие, испуганные глаза. Подрагивающие губы. Слышит, с какой силой бьется о грудную клетку сердце. Как она старается задерживать дыхание, чтобы не всхлипнуть от боли: Кай все еще держит ее под прицелом. — Убить вас? — нахмурившись, переспрашивает Кай. Ох, с радостью… Как вовремя ты попался под руку, Сальваторе. Паркер сглатывает. — Я не хочу убивать Бонни, Деймон, — качает мужчина головой, неудовлетворенно цокнув языком. — Проучить — возможно. Вампир, пытаясь преодолеть боль, пытается сделать рывок вперед, чтобы вновь вступить в схватку с Паркером, однако еретик в это же мгновение резко реагирует, вскидывая руку и заставляя Деймона сжаться: лопающиеся клетки мозга — не особо приятная вещь. Он вскидывает и вторую руку — обвивающая сверху забор колючая проволока, заскрежетав, начинает извиваться, точно змея, и сползает с ограды. Лязг металла. Проволока царапает забор. Извивается. И Кай, сосредоточившись, заставляет ее обвить шею Деймона. Бонни что-то глухо стонет, но Кай не обращает внимания. Сальваторе хватается руками за проволоку, царапает кожу, и она, впиваясь в его шею, оставляет порезы, заставляя кровь заструиться по ключицам, замарать одежду, капать на асфальт. Убить с каплей достоинства? С каплей, черт бы его побрал, достоинства? Дрогнувшая губа Паркера открывает стиснутые до боли зубы. Он чувствует, как собственная магия, поглощаемая из вампиризма, вибрирует на кончиках пальцев. Ударивший в нос запах вампирской крови заставляет прекратить сжимать проволоку все сильнее и сильнее: лицо Сальваторе медленно начинает багроветь. — Хватит! — рыкает Бонни, подавшись корпусом вперед, и кончик обвившей шею вампира проволоки поднимается, подчиняясь ее силе, и резко полосует Кая по лицу, оставляя глубокий порез на правой половине лица: от виска до губы. Паркер шипит от боли и, освободив одну руку от контроля Деймона, резко направляет ее на Бонни, заставляя ту вновь извиваться в судорогах боли. Если бы она только знала… Если бы она только знала, что не нужно надеяться на Деймона. Если бы она знала, что все произойдет вот так — она бы никогда не позволила ему пойти на это. Несмотря на то, что он пообещал ей. — Знаешь, что самое несправедливое, а, Деймон? — вновь задает вопрос Кай. Он собирается ответить на него сам. Как и обычно. Все чертовски несправедливо. Абсолютно, блять, все: несправедливость окружает Кая с самого детства. — Ты думаешь, что это была моя идея, связать жизнь Елены с жизнью Бонни? — вопросительно смотрит Кай на задыхающегося Деймона, перекидывает взгляд на Бонни. — Как хреново, наверное, узнать, что твоя собственная мать лишила тебя возможности быть с любовью всей твоей жизни? Паркер причмокивает губами. Обходит Деймона, вставая позади него, и берет обеими руками два свободных конца проволоки. Она впивается в кожу ладоней, и Кай чувствует, как его собственная, теплая кровь струится под рукава пальто. — Что же, — продолжает он, наматывая проволоку на руку, чтобы сжать ее покрепче. — Не вижу смысла в тебе в любом случае. Деймон хрипит, пытаясь оттянуть проволоку. Кай плотно сжимает губы и, резко потянув проволоку на себя, изо всей силы ударяет Деймона ногой в спину. Бонни успевает задушено закричать, прежде чем этот крик немо застывает в ее глотке, а голова Деймона Сальваторе отлетает в сторону от его тела.