***
Прошло два часа, я дремала, слыша, как ветер швыряет пыль и мылкие камушки об дверь. За окном ночью очень холодно…
Я поняла, что очень сильно хочу пить, и удивилась, что не хотела до этого, — все-таки, один из симптомов кровопотери. Нашарив бутылку в пакете (чуть укатилась за неводительское сидение, пришлось попотеть), я поднялась и жадно опустошила половину — холодная вода неприятно спустилась по пищеводу, а затем закономерно обнаружилась еще одна проблема, которая помешает мне заснуть. Теперь я захочу в туалет. Ну, допустим, кустики тут недалеко.
Салон машины был нашей маленькой крепостью, покуда за его пределами существовала дикая для меня природа. Приборная панель не горела: ключ зажигания ютился в разделе между автоматической коробкой передач (благодаря которой с одной ногой я таки могла водить) и этой самой панелью вместе со всяким хламом (даже прокладки были, впрочем, это хламом назвать легко отнюдь не всем). Саске размеренно дышал, хотя могу поспорить, что он отдыхал так же хорошо, как и я, — в кавычках. Мама еще спала, укрытая клеточкой покрывала, хотя я хотела бы ее растолкать, уж слишком это начинало быть подозрительным, не приложили ли ее чем? Плюс, вспоминая госпитализацию Итачи, нужно слушать собственные советы и не стыдиться просить помощи, а с ногой мне присесть в злополучные кустики будет не слишком легко. Но ладно, еще полчасика спокойствия не будет лишним. Потерплю.
Я втиснула ноги в обувь, с которой кто-то стряхнул землю, но не грязь, и вдруг нахмурилась. У меня есть прохладная, но курточка, и этот плащ с подогревом из странной вязи мелких символов вряд ли Итачи (который час он там на проветривается?) сильно помешает. Я сложила свое одеяло — с его ростом это было именно оно, и застегнула свою пародию на «обязательно будет тепло». Кстати о ноге… падла затекла и болела — это обезболивающее, которое явно было, сравнивая свои ощущения тогда и сейчас, кончило действовать; я потрогала: кожа опухла, как при любом воспалительном процессе, но не похоже, чтобы рана собиралась гноиться, но это-то точно придется выяснять позже. Смело открыла дверь, впуская ветер и холод, и оттого стремясь быстрее выскользнуть, не застудить других. Но, конечно, я скорее вывалилась… Уже привычно прихрамывая, вытянулась и оглянулась, захлопнув машину, ища в кромешной тьме нужную фигуру.
Надо отдать плащик. Я сконцентрировалась на тишине, но восприятие обжигали притупленные дикой усталостью эмоции и больше ничего. Я с сожалением покосилась на бледного Саске, отвернувшегося к водительскому окну, подложившего руку под голову: похоже, он не мог отпустить свое сознание в медленный сон даже при сильном желании. Мой уход еще сильнее его «взбодрил». Он сейчас, полагаясь на слух, меня отслеживает?
И все же, как никогда, мне на данный момент хотелось раствориться в младшем Учихе, потому что таким образом казалось, что я точно буду в безопасности, это же логично для него: защищать часть себя; однако я чувствовала подобное в одностороннем порядке, раз, и два: слишком сильно привыкла к такому положению вещей, обычно их даже не замечая, держа лишь фоном. Но чем сильнее становилось такое воздействие и мое собственное противоестественное желание потерять себя, тем сильнее моя воля сопротивлялась. Все-таки, воспитала я себя иначе, стараясь ни от кого хотя бы эмоционально сильно не зависеть. Саске тут все в этом смысле портил. Таким образом, чтобы достичь золотой середины, вектор моих стремлений на данный момент был направлен прямо к Итачи — мой противовес, все еще мой спасательный круг.
Итачи, который сейчас молчал в моей голове.
Где он? Уснул? Ушел?
Сгинул? Убит?
— Итачи? — страх в моем голосе — такая глупость. Как можно бояться за преступника такого ранга?
Кстати, с такими знакомствами и риторикой мне взаправду недалеко до женщин, ждущих всяких убийц из тюрем. Я даже, честно признаться, не могу найти себе отличий между нами, кроме как «это же мои любимые персонажи аниме!». Ну и что? Теперь такие же люди. И недостатков в них так много, что без розовых очков не разглядишь и достоинств. Жалеть себя пока незачем, но если вдруг я плохо закончу именно из-за этих двоих… будет обидно. Именно романтизация их как образов заставила меня поступать так, как я поступала: прощать попытку удушения, постоянные манипуляции с сознанием. Худшее в том, что я до сих пор это игнорирую. Не имею другого выбора.
Хорошая же новость в том, что сейчас знакомство с ними может обернуться чем-то полезным.
А плохо закончила бы я и без них с нововыявленными-то обстоятельствами.
В принципе, спать уже не хочу, хорошо бы уехать, дать обоим братьям отдых. Куда нам там? Да на ту же заправку. Мама догадалась залить бак на прошлой, но я многое отдам за хотя бы какую уборную и, желательно, еду.
Тишина, ветер продувает в швы куртки, которая, если завязать пояс сзади, приталивая, выглядит странным платьем с хвостиком из ленты пояса — зад закрывает отменно и чувствуешь себя девочкой-кошкой, глядя на собственную тень. Трава шуршит, я всматриваюсь в даль, где-то там стараясь найти одного единственного человека. Черная кромка леса мчится по грани горизонта, редкие деревья ближе роняют на меня холодную тень, загораживая луну и звезды. Не похоже, что я смогу что-то разглядеть.
Но хорошая, все-таки, здесь дорога, пусть и без асфальта, — ни одна машина не проехала (и это пятница, а, нет, уже суббота, — все хотят на дачу). Чувствуешь себя такой маленькой на этом огромном открытом пространстве из травы, деревьев и одинокой машины. Я вздохнула, прижимая к груди теплую еще одежду. Будь я ищейкой, смогла бы выследить? Опустив глаза в пол, я вдохнула знакомый запах, в котором нашла на эту ночь защиту, а потом неожиданно поняла, что ловлю, может, конечно, уже подводящим взором что-то на земле помимо моих собственных ног.
Сзади кто-то стоял.
Правильным было бы завизжать, но я слишком бессмертная, и оттого так вот просто повернулась посмотреть, кто там. Его мысли тонким ручейком глубокого голоса зажурчали где-то на периферии.
— Так нельзя, — сказала я, ощущая, как сердце бьется во всем теле пульсацией волнения (от пережитой боли чувствительность к такому сильно возросла, пугая меня саму), в горле встала сухость. И правда, на Итачи надо колокольчик повесить. Чертовы нинздя с их «а я уже за твоей спиной».
Мы с ним с самого дня — момента, когда я поставила их перед таким фактом, — перекинулись всего парой слов, и оттого его жесткий, как и у брата, впрочем, взгляд, казалось, не сулил ничего хорошего. Под таким взглядом мне было и страшно, и стыдно концентрироваться на его голосе и
слушать. Винил ли он меня за то, что предложила это? Наверное, он вменял мне новую идею его брата, это неправильное дело, которым теперь они вынуждены заниматься. Опять убийства. Опять о гражданской жизни можно только мечтать.
Я молча протянула плащ, отводя глаза. Губы сухо смыкались, грозясь не разомкнуться для нелепого извинения, и потом собственные мысли догнали все это: а нужны ли ему мои извинения? Их на хлеб не намажешь.
— Оставь, — немногословно посоветовал он, проходя мимо, оставляя меня, плененную, в тех странных чувствах неудобства и неловкости. Могла бы я сбросить оцепенение, которое было вызвано уже привычным страхом, и схватить, хотя бы окликнуть? Никогда. С Саске — возможно, он бы окинул раздраженным взглядом, но не занес бы надо мной нож (в ту же секунду по крайне мере). Итачи я знала так мало. Чьими же стараниями мы все это время были порознь? Но он сам поинтересовался, давая мне шанс и надежду, что я еще смогу с ним поговорить: — Как нога?
Я вздрогнула, прогоняя резким, как рывок, адреналином робость:
— Нормально. Спасибо, — повернулась, оставляя машину за спиной, механически ловя чужой взгляд, чтобы уже непривычно прочитать эмоции по лицу, но лишь попытаться сделать это. Эти самые эмоции у братьев скрыты слишком глубоко, чтобы для меня это было возможным: я вижу только то, что мне показывают (ну а о дне, когда я застану потерю контроля одного из них, я думать не желала). И еще — им нельзя смотреть в глаза. Разве это не удручающе в какой-то мере? — А ты?
Он смотрел за мной в пол-оборота, наверное, полагая, что я снесла сейчас неописуемую пургу. О, нет, я не буду рассыпаться в пояснениях к своим словам, словно это оправдания.
Подумала я и еле сдержалась. Иголки вонзились в кожу, будто бы рана зияла не только с внешней стороны бедра.
Я что так, что этак чувствую себя лабораторной крыской в его глазах. Просто… не доставляй лишнего удовольствия нелепым шоу.
— Полностью боеспособен, — ровным голосом заверил он, но я захлопала глазами и не осознала, почему он рассматривает это с такой стороны. Мне стало неприятно и невесомо от неизвестности его прохладного тона — отдаляется, опять отдаляется.
— Это… звучит странно, но ладно? — пробормотала я, подходя ближе, уже нагнетая на себя этот налет наивной беспомощности. Интересно, он видел это? Как я расслабляюсь, пытаюсь одурачить, зная, что все равно не смогу отбиться. Интересно, приятнее ломать сопротивляющихся или совсем податливых?
В любом случае, отлипнуть от него так просто я не могла, особенно после того, что слышала в его мыслях. Что я
подслушала.
— Это отчет, — он пошел дальше, похоже, закладывая круг в направление маршрута. Он ходит кругами?
Звучит иронично.
Я шла за ним минут пять, терпеливо, не теряя из виду. Мы возвращались к машине, и его начало забавлять мое молчание, моя бесполезная трата времени и сил, хромота и почти что намеренное причинение себе боли. Вопрос, который был так четко направлен ко мне, что тяжело было проигнорировать: когда мне надоест?
А с Итачи я тем временем тайком свела взгляд к звездам, необычайно ярким, не затемненным грязным небом города. Я никогда ранее не гуляла так, будто мне никуда не нужно спешить, мне всегда предстояло что-то: экзамены, аттестация, дедлайны. Что-то прочитать за короткий период; поесть, будто отбирают, потому что нет времени; выйти на улицу, чтобы сесть на общественный транспорт и куда-то поехать. Сейчас же я была бесцельна. Это не было приятным чувством и даже не было чувством свободы, но мою неопытность это нечто непривычное и новое поразило до глубины души, даже несмотря на то, что боль мне удовольствия не приносила.
А еще было время подумать и
послушать. Как и эмоции Саске, мысли Итачи нельзя было передать дословно, только через призму моей собственной личности. Отчасти потому, что он думал на японском, смысл которого я просто
понимала, отчасти потому, что свои и чужие мысли отделять было еще труднее, чем эмоции.
И вывод из его недавних слов один: он не хочет уподобляться своему младшему брату.
— Мне не нужен отчет, — соревноваться с Учихами в молчании — одно из самых гиблых дел, которое только можно себе вообразить, — я хочу, чтобы как раньше, — капризно, не спорю, зато искренне. Искренность, возможно, он сам того не знал, но в какой-то мере Итачи подкупала, чем я просто по своей сущности неспециально пользовалась и ранее. — Говорить как раньше, — честно, дать друг другу стимул делать полезное другому.
Он молчал, смотря только вперед, обдумывая слова:
— Ты хочешь хороших с нами отношений, но твоя мать не будет от этого в восторге. Ты помнишь, кто мы? — будто бы это должно меня напугать по третьему кругу, который мы уже делаем.
Он останавливается, дает мне тихо отдышаться — это помогает справиться с болью. Машина остается где-то в пятнадцати метрах от нас, и я позволяю себе обратить свое внимание только на нукенина.
— Как же — не помнить, — и я киваю, соглашаясь с ним в самой сути. — И я знаю. Но задним местом мы все горазды, — иронично и весьма смело отпустила шпильку, даже слегка ухмыляясь. Ясное дело, о моей скромной персоне он не заботился, когда оставлял Саске привязываться ко мне, а меня — к нему, но теперь указывать на то, что мне водиться с преступниками нельзя — глупость, граничащая с непоследовательным маразмом. — Но, но… несмотря на это, я хотела бы, чтобы ты присоединился.
Тем более, сам хочет этого. Сам пошел за нами, хотя уже ни разу не зависит. У него есть документы, есть, я уверена, деньги, есть шаринган, в конце концов. Он не может оставить брата. Больше не может.
Мы встали очередным деревом, он зыркнул так хмуро-хмуро, что у меня сердце упало, молчал, сверля взглядом, будто бы настоятельно прося сдать назад, но я на этот раз запретила себе отступать.
Он знает это. Он свои чувства даже принимает.
Он очень любит Саске. И ему безмерно ревностно смотреть, как буквально в сантиметрах, на его глазах младший брат с легкостью может позволить игнорировать его, да еще и не остаться одиноким. Младший брат растет и теряет интерес. Страх быть окончательно забытым — один из скрытых, но существующих страхов Учихи Итачи. По крайне мере пока он живет. И его брат — единственный, кому эта память усралась хоть по какой причине.
Да только старший был не готов к такому выверту собственной души, когда буквально говорил мне, что так Саске будет лучше (а я останусь жива). И ведь я спрашивала, нормально ли для него такое положение вещей? Он сказал: да. И теперь он не может себе позволить разрушать то, что все мы построили.
Считает себя лишним. Опять считает, что остаться в тени, — его лучшее решение.
— Не смотри на меня так, — он же в противоречие не отводит черного взгляда.
— Как? — я знаю — как. С надеждой и пониманием, будто знаю все его мысли.
Интересно, как скоро он догадается, что не «будто».
— Словно забыла, о чем я тебе говорил, — в этом морозном холоде, олицетворяющим фантомный нож рядом с моим горлом, я слышала гнев и горечь.
— Я не забыла, — я не забыла, но хочу движения. — Просто… я намекну тебе: я чувствую то же, что и Саске, каждый раз, когда ты отстраняешься, — не стану ждать ответа и пояснять свои слова, от волнения наполненными запинками. Высок риск, что он истолкует все неправильно. Но я очень хочу заложить фундамент, с которым можно будет работать, когда Саске, я и Итачи все же будем вынуждены жить вместе, и никто никуда сбежать не сможет. Если будут вопросы, то можно будет их решать, а не ждать, когда же неловкость и незнание вскипятят мозги. Я прижимаю руки к груди, поворачиваюсь, желая на максимальной скорости покинуть это своеобразное поле боя.
— Поясни, — но о чем речь: он поймал меня за плечо. Жестко, пусть не причиняя боли, но я знала: попытаюсь вырваться — минимум вывих. Скрываю неудовольствие — меня опять заставляют что-то делать, угрожая силой. Саске не доверяет меня своему брату, видя все это, но воздерживается, удерживает себя на месте по какой-то причине. Хочет знать, что будет дальше?
Эгоистично, Саске, но так и быть; я намекнула, что смогу рассказывать все, о чем Итачи будет со мной говорить. И теперь, если нас прервать, я не получу нужной информации. Ее, в таком случае, не получит и ученик Орочимару.
Но пока я не могу допустить спойлеров: избегаю глаз, способных читать по губам.
— Я говорю о том, что между нами стоит только наше недопонимание. Твой брат тебя любит. Я — из-за Саске, — что я делаю из-за Саске, пояснять не стала: с одной стороны, эллепсис и параллелизм родного языка должен был указывать на тот же самый глагол, с другой, у меня вышла многозначительная пауза, в которую вложить можно было вообще все, что угодно, в том числе и «терплю».
Он хмыкнул, закрыл глаза, и я тоже прислушалась, не слушает ли нас упомянутый. О, нет, не слышит, но интересуется.
— Мой брат не должен меня любить, — но что-то таяло, как мне казалось, в его голосе, похожем на голос в моей голове, когда он отвернулся, словно скрывая эмоции, но на деле руководствуясь той же причиной, что и я.
— Ум с сердцем не в ладу, — понимающе протянула я. Это о всех нас, но Учихи сейчас казались самым жизненным этой цитате доказательством.
— Ты не собираешься спать, как вижу, — снова хмыкнул.
Но смотрел иначе. Он действительно ожил, будто я принесла ему трепетную птицу самой приятной вести, которую он только мог услышать. Ведь они недолгое время, но находятся в этом мире, они не могут не быть вынуждены мыслить иначе. И теперь… Разве есть смысл держаться за ненависть, за жажду сделать своего брата сильнее, когда человек, ради которого и так положил очень много на алтарь своей справедливости, стоит здесь, с живым тобой, и даже способен
понять, если не простить. Итачи осознавал бессмысленность дальнейшей лжи, спектаклей, похоже, понимая, что они тут надолго. В этом была колоссальная разница между ними для меня. Итачи может себе это позволить; может, желая что-либо, позволить перейти через свои вредные принципы; может дать себе шанс, даже несмотря на то, что все еще хочет себя наказать. Потому что много пережил, и уже знает, что лучше сделать и жалеть, чем не жалеть, но не сделать. Саске… и мне, конечно же, мне, до этого понимания было так далеко. Но уже то, что я смогла эту концепцию понять и не отмести, давало мне шанс.
И ведь в это же время старший все еще оставался идиотом, который шанс-то себе даст, но только один. Есть куда расти. Да только — страшно — может не успеть.
— Не-а, — улыбаюсь. До всего этого так далеко, хочу в это верить.
В моих глазах пляшут чертята, когда я показываю ему язык. Он щурится в ответ и настигает очень быстро, пугая чем-то, грацией ночного хищника, но на деле лишь подхватывая на руки и пускаясь в самый страшный в моей жизни аттракцион.
Ощущение полета настигает так неожиданно, хотя он просто запрыгнул со мной на дерево, и я шумно выдыхаю, восхищенно прикидывая высоту: метра два? Это же дуб. Одинокий дуб среди смешанного леса.
И все-таки шиноби удивительны.
— Здесь листья скрывают нас. Можно не бояться, что прочитают по губам, — как я поняла, он сказал мне это в укор.
— Саске ничего не слышал. Если бы он узнал, что я тут тебе рассказываю, он бы пришел в бешенство, — я поболтала ноющими ногами, вот так усаженная на толстую ветку, чувствуя себя мелкой девчонкой, переместившуюся на такую большую по сравнению с ее собственными габаритами скамейку.
— Похоже на моего брата.
Ностальгические нотки чужого голоса внезапно и у меня вызвали флешбеки из детства, смутные, различимые лишь резонирующими образами. Странно. Я вдыхаю холодный свежий воздух, наполненный влагой и зеленью, смотрю вниз — трава там окрашивается в желтоватый от восходящего солнца цвет. Летом светлеет рано.
— У шиноби быстро все заживает, да? — спросила я у совсем не раздраженного Учихи, даже благодарному моей скромной компании. Сейчас из его задумчивого молчания я знаю, что все эти недели, ровно с того момента, как он нас покинул, тот почти ни с кем не разговаривал, до тех пор, как я начала навязывать свое общество, он ни с кем не хотел знакомиться, чтобы понимать этот мир; надежда уйти, но какая-то темная, все еще леденила его душу.
Ему есть, что рассказать, и мы оба с этим согласны.
— Для вас всех данность так удивительна, но для шиноби подобная регенерация не является пределом.
— Хочешь сказать, ты еще долго лежал? — подняла я брови, физически ощущая его рядом: ветки вынуждали ютиться ближе. Нога к ноге. Его поза, эта нога, согнутая в колене, цепляющаяся, похоже, чакрой, за крону, буквально говорили, что он привык рассиживать на деревьях, когда для меня подробное было дикостью.
— У меня еще никогда не было такой глупой ситуации с травмами, — хмыкнул он, так походя на Саске. Сейчас у меня в голове вдруг щелкнуло, насколько это было глупо и сюрреалистично: сидеть рядом с Итачи Учихой и базарить за жизнь. В своем роде мне было чем хвастаться перед детьми, если бы они у меня планировались.
— Даже в детстве? — раз уж о детях подумала.
— Не знаю, — «было ли оно у меня таковым, каким ты подразумеваешь».
Ну конечно. Я чувствовала себя похожим образом, наверное. Его воспоминания начинаются с войны, мои — со сцен побоев в собственной квартире, которая тогда ощущалась минным полем, нежели крепостью.
Возможно, я и братья как-то связаны, раз их забросило ко мне? Помимо очевидных связей чувств и разума. Есть это странное чувство похожести, пусть я себе, наверное, и льщу. Вспомнить первый день…
Я напоминаю себе, кто они.
Горечь в ту же секунду заливает горло и не отпускает, вынуждая хмуриться, — Саске я пустила в круг ближних. С Саске уже не помогает.
— Кстати, как вы умудрились подраться? Что в тот, что в этот раз? Сами же говорили, что не можете убить. Саске вообще снесло крышу, насколько я могла понимать, — и я ненавидела его нестабильность. Он мог спокойно чувствовать себя несколько дней подряд, потом неожиданно вспомнить о брате,
о монстре, которым младший его воображал еще со времен Цукиеми, и начать уничтожать мои кружки и мою психику. Они могли встретиться, и Саске мог говорить с общей своей враждебностью, будто не узнавая своего далекого монстра, а мог увидеть что-то, что заставляло его терять голову. Это говорило о больших проблемах с психикой, и это вряд ли могло лечиться — только можно пытаться контролировать.
— В первый раз — некий эксперимент. Мы хорошо чувствуем ту грань, когда мы можем причинять боль, а когда уже убьем. Не переходя ее, мы можем себе позволить напасть, — он вроде отвечает на вопрос, а вроде что-то от меня абсолютно точно ускользает — по какой причине один ударил другого?
— Люди в этом мире слабее… — мои мысли хаотично сменяли одна другую, и я довольно медленно подбирала свои реплики для ответа.
— Верно. Но близки по характеристикам к обычным гражданским нашего мира.
Ага…
— То есть, вы довели этих мужиков до состояния, когда они умрут от повреждений, но как бы не от вашей руки? Просто смертельное истязание? — загадка века: что случилось, пока я спала?
«Она пока не должна знать».
— Смерть не то, о чем тебе действительно хочется рассуждать на самом деле, — он действительно только что ушел от вопроса, да еще и решил за меня?
— А когда-нибудь я узнаю правду? — ой, подростковое бунтарство в жопе играет, ой играет.
Технически он не врал, мне не на чем было его ловить, чтобы ему показалось, что я могу это определить, но его глаза все равно выражали странный темный интерес.
А. Я веду себя иначе. Меньше боюсь.
Я выпучила глаза, сама себе пораженная.
«Это хорошо», — но по какой именно причине это хорошо, мне не довелось узнать. И вот тут страшно было.
— Когда-нибудь. Спроси об этом позже моего брата. Вы явно ближе, — не знаю, к чему он.
— Это звучит, будто ты действительно ревнуешь, — грустно улыбнулась я, не признавая это чувство в своем истоке хорошим. — Не пойми, я не желаю уколоть, но я явно не тот человек, который может встать между братьями. Потому что у меня нет братьев, — я глупо захихикала, нервничая, не смотря на него, глупо и витиевато формулируя одну единственную мысль.
— Наша кровная связь уже ничего не значит. Не в этом мире.
Я хотела что-то сказать, чтобы автоматически поддержать, но осеклась. Не знаю, что думает по этому поводу Саске. Он никак не комментировал свое отношение к брату сейчас. Балансировал между принятием и ненавистью, но никогда не говорил… постойте-ка.
— Он все еще гордится честью своего клана, сказал, что хоть тебя и исключили, ты все еще Учиха. Я думаю, это может значить, что он все еще узнает в тебе брата, не только врага. Время от времени у него случаются откаты и он сам себе не верит… в эту ненависть.
— Только не говори, что ты рассказала… — он успел нахмуриться.
— Я же обещала. Не могла я так поступить, — спокойно покачала головой. — Кроме того, если он узнает правду, то ты будешь первым, к кому он логично прибежит за объяснениями. Меня-то там не было, фантазировать я могу что угодно.
— Прибереги свои фантазии, — прозвучал холодный приказ.
Я в той же форме ответила:
— Понял, принял, — и побледнела хуже, чем тогда, когда в меня стреляли. — Но я о чем… ты тоже не отказался, хотя мог. Я о всей этой проблеме со мной и моей мамой. Прости за это.
— Не вини себя за то, что не можешь контролировать, — блин, а здорово он советы дает. Серьезно. Только на себя бы он почаще это примерял. А так… — Нанять нас было очень логичным решением твоей проблемы.
— Если честно, меня все еще тревожит вопрос безопасности мамы. Кого наймет она? — и хоть вопрос не был риторическим, отвечать мне не спешили. Да и просекли, наверное. Я рассматривала вариант приставить старшего к матери, как к объекту, который находится в опасности даже большей, чем я, но теперь становится ясно, что братьев разлучать нельзя. Итачи, как минимум, не согласен. А Саске моя мама не нравится, судя по всему. И с чего он тогда только ее послушал и усыпил меня? Ой дурак.
Я опомнилась, беря под контроль свое постоянно меняющееся во время раздумий лицо (живая мимика — то еще проклятье) — со скептичного (успела осознать и не забыть), на нейтральное. Тронула Итачи пальчиком за плечо и замерла.
— Ты мерзнешь, — сухо констатировала факт. Горе от гордости, а не от ума. — Спусти меня, пожалуйста.
Когда просьба моя была исполнена, и я твердо со своей-то ногой стояла на земле, плащ акацуки был мной развернут и накинут на полноправного члена той организации.
— Сама говорила о маскировке, — эта вещь из иномирянского гардероба еще и застегивалась как-то мозговзрывательно, может и чакрой.
— Ага, буду маскировать твою простуду, — саркастически покивала я, сетуя на поразительную к себе невнимательность. — Мы же в глуши. Всем похуй, какие странные плащики ты носишь. Сколько еще часов ты тут просидишь?
— Около двух, если мы не выдвигаемся раньше.
— Ага… — прикинула я. Все ж логично. Восьмичасовой в норме сон они разделили на двоих. По четыре часа на каждого. — И ты просто ждешь, вот так? Книжку бы взял…
— Медитирую, — терпеливо и снисходительно разжевали мне.
— Все ясно с вами, — покивала я. Вот почему я не слышала его мыслей и испугалась. Он их отбросил.
Но меня с такой фразой поняли неправильно:
— Медитация не равно сон, — и бровь смешно дернулась. Слишком эмоционально. Я пыталась сдержать смешок, но лишь подавилась и на полном серьезе начала кашлять, как при смерти.
— Да я ничо такого, уф, это карма, — я, как могла, старалась воскресить серьезное ебло. — Ну тогда через полчаса, раз я бодра и все такое, выдвинемся. Ты, я знаю, тоже устал, — он кивнул, еле заметно, но с благодарностью. — И еще, — уже отходя, начала я, — мне надо в кустики и надеюсь, что никто не будет подсматривать.
Ответ заставит меня задуматься, но позже:
— Ты еще совсем ребенок, — его плохо видящие глаза в подтверждение осмотрели мою медленно отдаляющуюся фигурку, но ни за что не зацепились.
— Оч счастлива, что ты не педофил и все такое. Но я просто предупредила!
Почему это я ребенок для него?
Растолкать маму, привести себя в порядок (полить мыло и руки водой из бутылки, м-м-м, цивилизация) и усадить этих двоих спать на заднее сидение как раз заняло полчаса.
— Это ты, получается, довезла нас? Неплохое место было.
— Итачи направил. Он
глазастый, — каламбур мой вряд ли оценят, но для себя же стараюсь.
— Удивлена, что машина цела, — звучало, конечно, очень издевательски, но она в тот же миг покосилась на мою ногу.
Пожала плечами и продолжила лайкать посты в контакте, пользуясь случаем, когда вероятность запалиться с пабликами по наруто наиболее низкая:
— Ну, тебя и себя-любимую везла. Крепко же ты спала.
— Есть хочу, — согласилась она таким образом, жалея, что из-за спящих, или таковыми притворяющихся, не может включить радио.
— Да давай на вчерашнюю заправку, там магазин есть, он, кажется, вообще ближайший.
— Это на какую?
— Как какую? По шоссе к городу. Посмотри на карте, — и я попыталась припомнить название.
— Да я ж спала в то время, не помню никакой заправки, — она послушно заелозила пальчиком по сенсорной поверхности, не забывая смотреть на дорогу.
— Вашей дочери, плюс ко всему, необходимо сменить повязку, — черт из табакерки — Саске напряженно смотрел на мою маму, не замечая,
как на него в зеркало заднего вида смотрю уже я.
А когда заметил — странно — вздрогнул.
Не думала, что мой редкий жесткий взгляд может припугнуть даже шиноби.
«Мне нужны ответы», — может он прочитать по моим губам.
Каким таким образом никто не помнит, как мы оказались на заправке?
