***
Фонарь расплывался сквозь призму плохого зрения. Уставшие, воспаленные глаза слезились, на лице чувствовалась скованность, и оставалось надеяться, что это именно слезы высохли, а не кровь. Холодное стекло жгло лоб, плавно нагреваясь. Если я так уснула, то почему оно холодное?.. На улице холодно… Нет, наверное, я потеряла сознание. Вот — со мной как с тряпичной куклой.
Гудят машины, проносясь по шоссе, которое я не могу узнать, что тут же теряет меня в пространстве головокружением. Я переживаю приступ тошноты. Снова, даже несмотря на то, что желудок отчаянно пуст.
Левую ногу пронзает болью, и я мычу — жалкий болезненный стон. В темном салоне машины холодно, двигатель не работает, печка, следовательно, тоже. Рядом оказывается Саске, заглядывающий мне в глаза. Поджимаю губы и здороваюсь, словно не виделись, а он лишь кладет мне руку на голову — она холодная, и он еле заметно глазу морщится, потому что не может определить температуру. Мысли путаются, я не помню, сколько мы и где. И тело тяжелое-тяжелое, будто мешки с углем эту ночь разгружала.
— Где мы? — слабым голосом спрашиваю. Саске, лицо которого как не бывало совершенно непроницаемо, не дает повода думать, что я должна была задать ему множество других вопросов.
— На заправке, — отвечают мне. — Сейчас всего четыре часа ночи, так что тебе надо отдохнуть.
— Нет, стой, — переполошилась я, поджимая ногу, пытаясь найти положение, не столь болезненное, поднимаясь из расслабленного состояния полусидя, — где мама? — мне кинули многозначительный взгляд вперед, и я со вздохом обнаружила укрытую женщину, мерно сопящую под мягким одеялом, которого не было у меня. Я не заметила ее со второго ряда. — А Итачи? — тихим голосом, с аккуратностью сапера, все еще помня бурю, в которую меня Саске немилосердно окунул — кидаю взгляд на часы и действительно — пару часов назад.
— Пошел в магазин, — и кивнул куда-то в сторону, как болванчик.
— А… ага, — утвердительно качаю головой, словно заодно, закрываю глаза и складываю свою какую-то новую картину мира. И руки сухие, не знаю почему; хочется сходить, умыться. Осматриваюсь: кровь на штанах высохла и не оставила следов на ткани сидения, что хорошо, меньше улик. Окровавленные бумажные полотенца так же отсутствовали. Мама спала неприлично спокойно, но я, задержав взгляд на ее темной фигуре, просто решила: она заслуживала этого.
На меня наваливалась двойная усталость, за себя и за Саске, который точно так же не смыкал надолго глаз (но хотя бы не был ранен).
А еще мне хочется из-за этого напиться, почему-то, будто от этого должно полегчать. День тяжелый.
— А что случилось, ну, после того, как меня вырубило? — я пробормотала это, прекрасно зная, что услышат.
— Они мертвы, — конечно же он знал, знал, что я догадываюсь, и нужно лишь подтверждение. Но отчего-то совсем не чувствовал раздражение, которое в этой ситуации по моим представлениям о нем было просто необходимо: он устал, и он ненавидит разжевывать что-либо другим.
Я выдохнула, коря себя за облегчение (как ни крути, но нет человека — нет показаний, а значит меньше, как минимум, проблем), но еще больше коря себя за то, что не могу отбросить это корежащее чувство «но они же люди».
— Моя мама п… — я запнулась: «приказала» — так отвратительно, неужели я действительно не видела всего этого в ней? Неужели она способна приказать убить человека? — попросила сделать это?
Он молчал, не прошло минуты, но это с таким отвратительным звенящим звуком тишины растягивалось в вечность, что я считала удары своего ускорившегося сердцебияния. Из-за автоматически разъехавшихся дверей вышел так легко, как будто ветром гонимый, Итачи; и я не отрывала глаз, чувствуя зависть: даже здоровой я не могла чувствовать в себе такой легкости.
— Да, — очень, очень звучно, как пощечина. На это ощущение наложился хлопок двери машины, когда старший Учиха сел на водительское кресло, сразу оборачиваясь, передавая пакет, за которым я даже не попыталась потянуться непослушными руками.
— Асия. Ты проснулась, — констатировал он факт, мельком, видимо взглянув в зеркало заднего вида.
Сбивчиво, вздрагивая, я повторила согласие, вторя его брату у себя в мыслях.
Голос в голове агонизировал, кричал. Я боялась собственную мать и ее непостижимый, недоступный мне ранее холод, о котором я даже не подозревала.
— Съешь, — протянул мне какую-то булочку Саске, как ни в чем не бывало. И я вдруг поняла, что это способно стать такой пугающей обыденностью,
потому что они убийцы. А я единственная, словно самой себе в укор, таковой не являлась. Лакомство было взято мной трясущимися руками, и я не видела ничего из-за застилающей взора воды. — И не реви.
— Т-тебе кажется, — газлайт наше все! Я не плачу! И я уж точно не в истерике! Если в это поверит он, то поверю и я! — Че-ерт, — я принялась размазывать сопли по лицу руками, но спазмы не кончались, и в какой-то момент я поняла, что не могу успокоиться физически, при том ощущая, что совсем скоро начну слышать усталые, либо раздраженные, либо разочарованные вздохи. Или нет. Какая разница. Здесь и правда не место, у меня еще будет время — наверно — выплакать себе все глаза. — Та-а-ак. Кто-нибудь, сопроводите меня в уборную, а т-то я сейчас все затоплю, — меня пробило на бешенное хи-хи, что самой страшно стало за свое душевное состояние. — Надо, надо-надо, — я вспоминала, что мне необходимо, не отнимая рук от лица, выпавшая булочка ощущалась на коленях, — надо успокоиться и переодеться, да. Да-да-да, точно. Кто-нибудь…
— Бери запасную одежду, — младший, именно Саске, да, без возражений и удивительно для меня самой спокойно сложил то, что по ощущениям успел откусить, и вышел, оставив меня испытывать его терпение, пока я смогу заставить себя двигать телом. Ждала десять секунд, слушая тишину, а потом отперла дверь, не заботясь о возможных крошках, оставляя еду на сидении. Как только попыталась встать, начавшую опадать от вспышки боли меня подхватили и поставили, потом взяв под локоток. Вот так, вдвоем дошли, я открыла багажник и, ненадолго отпущенная, стала шариться в пакетах. Нашлись запасная легкая кофта, хех, с злополучными котятами, черные зауженные штаны, которые я, подумав, быстро променяла на джинсы посвободнее. Это натягивать так и так адилищем будет, но носить свободное станет легче.
— На черном будет не видно крови, — дал дружеский совет наследник.
— Сменишь мне бинты? — я прямо-таки в атаку пошла. «За джинсы и двор стреляю в упор», — и от этих мыслей мне стало дурно. Я держала в руках пистолет…
— Если допускаешь это, — пожал он неопределенно плечами, наблюдая за магазинчиком, в окнах которого весело горел свет, маячком приглашая приостановиться других водил, в такое время суток — прежде всего дальнобойщиков.
— Сама я напортачу, — слабым голосом признала что-то, что сейчас ощущалось, как последняя слабость, которая уязвляет так же, как и все остальное. Я опять сбалансировала на грани истерики, но удержала себя, лишь хихикая, схватившись за металлическую раму машины. Собственная слабость удушила: я тут одна такая безвольная, другая. В дерьме, как и все, так что бежать к себе-вроде-бы-подобным для успокоения души уже поздно.
Вот что чувствуют маргиналы.
— После я сожгу твою одежду, — и поднял брови, будто бы спрашивая разрешения. Милок, разве правильно надеяться сейчас на мое благоразумие? Я и между двумя парами штанов выбрать не могу.
— Ха, да, конечно, но, хех, ты же понимаешь, что мы на заправке?
— И? — он явно не слишком часто встречался с концепцией горючего вещества.
— Любая искорка и бум, — и как-то радостно стало, что я представила себе салют, а не тлеющие в огне тела. Мой смех, истеричный, быстро потерял в частоте и смолк, как заткнули пробкой.
У Учих огненная стихия, они наверняка
сожгли трупы.
От того, что меня чуть не вывернуло, где я стояла, пожалуй,
нас обоих, спасло только то, что я так ничего и не съела. Я наклонилась, опасаясь и в то же время зная, что не смогу подавить рефлекс, но к горлу только подступила горькая желчь. К глазам — такие же горькие слезы.
— В порядке? — в его душе плескалось тщательно дозируемое беспокойство: он не то, чтобы не разрешал себе его испытывать, как это могло случаться раньше, он боялся того, во что чрезмерное чувство может вылиться, и пытался расслабиться, будто уже знал, что в числе последствий не будет ничего для нас хорошего.
Откуда?.. Странные ассоциации.
— Да, — и, завязав длинную темную ветровку для особо холодных и дождливый дней лета на поясе, я скрыла пятно крови. — Итачи, есть вода? — и хоть говорила я, в руку Саске тут же прилетело, будто бы отрепетированным движением, искомое, и, поблагодарив, с шумом хлопнула дверью багажника моя скромная персона. Этот противный вкус хочется вымыть водой, как грязь с рук. — Пойдем.
Пройдя мимо скучающего, просматривающего ленту вконтакте и одновременно засыпающего продавца, мы втиснули себя в маленькое помещение, где туалет скупо делился на кабинки мужского и женского. Бросив заплетающемся языком что-то про пять минут, я прохромала за дверь, на всякий случай не став закрываться. Не хватало еще, чтобы он ее выбил, если переволнуется. Уж пусть на толчке увидит.
Мне кажется, я как-то незаметно перенимаю от Итачи это его почти коммунистическое «общественное выше личного», и мне это не нравится. Суицидом кончу дни свои. Неужели Саске и теперь убьет его?
Стоп. Они же не могут… в этом мире… Значит, они нашли способ убить тех двоих. Но как?
Я моргнула, оставляя эти мысли на будущее, не имея возможности получить ответов и даже не желая их знать.
Зеркала тут, то ли на счастье, то ли на беду, не было, но зато была теплая, что подивиться, вода, а еще — мыло. Жидкое. Я принюхалась, по опыту опасаясь уебанов-шутников с выделениями, но потом смелее растерла руки так, как никогда еще их не мыла. И лицо, лишенное очков (они в машине?) тоже. Когда показалось, что я хотя бы чуть-чуть стала чище, я набросала бумаги на пол, чтобы можно было встать ногами, потому что терять опору сейчас нельзя было катастрофически. Ух, мои бедные кеды, что с вами стало?..
А что со мной-то стало?..
Пиздец. Нельзя сейчас о таком думать. Я загнусь. И, поставив в потоке сложных мыслей жирную точку (но, помня про опыт с эмоциями Саске, я пообещала непременно вернуться к этому в течение двух дней), я стерла последние слезы, заставив мышцы лица растянуться в улыбке. Держать эту гримасу на своем лице не получится, но это лицо хотя бы не будет таким стремным, будто я человека убила (сука, все, хватит!).
Пакет и курточка ютились на крючке двери, я снимала футболку, на которой оказались брызги крови — ясно, почему ее надо сжечь, а ведь так жалко, удобная. Оставшись в лифчике, я зябко поежилась, притянув к себе этаких котят, вдыхая запах порошка и кондиционера. Этот запах напоминал о доме. О доме, теперь таком желанном, но далеком. Наверняка там засада. Еще один насущный вопрос: и куда дальше? Мама ничего не сказала. Да и разве у нее есть незадекларированное имущество, чтобы нельзя было сразу выследить?
…Ну, видимо, теперь с нее бы сталось. Не думать.
В дверь постучали, и я вздрогнула, экстренно оглядывая себя. Без штанов, но так и надо. Надеюсь, здешний букет туалетных запахов заглушит букет запахов уже моих. Терпеть не могу такую вот обстановку, когда не могу завалиться в душ и отмокнуть. Потому ненавижу походы. Бр-р.
— Да, входи, — сейчас очевидно, что тут очень тесно. Да… интимная обстоновочка. В фильмах парочки еще при таких обстоятельствах трахаться умудряются. Только этого мне тут не хватало. Мысли Саске, видимо, уходили куда-то в похожую плоскость, и его лицо выражало обыкновенную обреченность. Я улавливала неудобство, что он испытывал, и сопоставляла со своим. — Ничего? — пробормотала я, будто ответственность за проектировку этого туалета лежала на мне лично, и побледнела, вдруг ощутив страх, что он возьмет и хлопнет дверью, оставив тут меня одну, просто в угоду своей гордости либо гордыне.
— Хн, — его красноречием да лед дробить. И, прикрыв раздраженно глаза, как рыцарь в средневековой Англии, он пал на одно колено (очень удачно я подложила бумажку на грязный пол), примостив какой-то пакет на пол, и что-то стеклянное стукнуло об пародию на белую и чистую плитку. Я, не отводя взгляд от стены, ощущая, как старые, словно суконные от засохшей крови, бинты начинают ослаблять хватку, тихо спросила, что это. — Алкоголь и салфетки. Надо дезинфицировать.
— Откуда? — хотя я не сильно ожидала ответа, Учиха, похоже, уже на автомате что-то мне говорил. И за этим я прослеживала его странное, неуместное… чувство вины.
— Здесь.
— Саске, — упавшим голосом заставила говорить себя я, сама не зная зачем, — здесь не продают.
Зачем он мне пытался соврать?
Его движения замерли — шорох бинтов стих.
— Значит, твоя мама позаботилась.
Ладно… я поторопилась. Странно, конечно, что такой внимательный человек, как Саске, мог перепутать, моя мама это была или Итачи, но это вполне объясняется усталостью. Мы все устали.
Кто-то привез нас на заправку, с учетом того, что Учихам бы, да на ногах пилить всю жизнь, они никогда не садились за руль. Значит, мама.
— Не видела, чтобы ты брал это сейчас с собой, — успокоилась я, расслабилась и даже улыбнулась искренне.
— Сходил и взял, — буркнул.
Я сразу не ответила, думая, поймет ли он тонкую ситуацию.
— Больше так не уходи. Я же специально дверь не закрыла…
— Твоя вина.
— Да, конечно, — помолчав, приняла я ошибку, связанную больше с переоценкой Саске как человека, который будет меня защищать, чем с тем, что не закрыла дверь, держащуюся на честном слове.
Но, видимо, я сказала это с отсутствием всякой иронии, лишь с горечью и поразительным спокойствием, что, тяжело вздохнув, он,
я слышала, хотел что-то сказать. И раз я слышала, то он хотел, чтобы было слышно. Гордость ему не позволяла хоть как-то сделать первый шаг. Моя усталость шептала мне на ушко мысли о смерти, так что проигнорировать все невербальные знаки, который так старательно и пока еще неумело подавал мне младший Учиха, — большее, что я могла сделать, стараясь не конфликтовать, чтобы потом не разгребать последствия. Я действительно хотела сесть и молчать, или, может, в грубой форме сказать что-то, подобное его тогдашнему «заткнись», может, приправить матом? и тогда он обязательно не выдержит унижения, разобьет мне голову о ближайший кафель, а с его силой удара я окочурюсь в тот же миг…
Я медленно заморгала, повернув голову правее. В этот раз слезы были какими-то особыми, упругими и холодными. Скатились по щеке, оставив след, и их как не бывало. Я вошла в то состояние, когда слез уже не было.
Но Учиха ничего не сказал. Ни про то, что вроде бы не должен был меня бросать, но в то же время знал, что территория чиста, ни про слезы.
Ну почему, почему я не чувствую раздражения? Он должен думать, что я тупая гражданская, навязавшаяся ему с ненужной миссией охраны, отвлекающая от целей. Но вместо этого он чувствует вину,
снова, маскирует ее под легкое беспокойство, а то под безразличие, а еще делает вид, что раз он смог себя во всем этом убедить, то и я поведусь. Пронзила боль, отнюдь не душевная.
Мне уже без разницы.
— Шов выглядит хорошо, — уведомил меня мой временный врач, давно не обращающий внимание на мое бледное лицо, аккуратно пальпируя кожу около раны.
И я зависла. Вынырнула из захлестнувшей волны апатии:
— Какой такой шов?
Он заметил, будто это прописной истиной, написанной в учебнике по праву:
— Итачи зашил тебя.
Я проморгалась и, как робот, механически склонилась над головой Саске, встречаясь с ним взглядом, бледнея от неловкости и ощущения исключительной беззащитности, и потом опуская взгляд на черного червячка, которым оказывался в размытии черный стежок аккуратного шва. Чертовщина какая.
— Да когда… — я нахмурилась и, прямо скажем, охуела. — Я без сознания или в коме была, что ничего не почувствовала? — мои эмоции давно не сменяли друг друга столь стремительно.
— Тише, — он, похоже, раньше меня определил признаки моей подкатывавшей к горлу истерики, по голосу. — Мы использовали обезболивающее. Ты все чувствовала, просто… твое сознание заблокировало воспоминания об этом. Мы воспользовались этим, чтобы не шить, когда ты будешь в сознании.
— Вы воспользовались чем? — побледнела я еще сильнее, уже чувствуя холодную ярость. Так нельзя. Мать моя куда смотрела?! — А больше вы ничем не воспользовались, пока я была без сознания?
— Ты истекала кровью, — помедлив, ища в моих глазах хоть искорку адекватности, пояснил он, хотя ничего не ответил.
— Да или нет, — хмурилась я, скрывая надлом в голосе, который он, конечно… конечно он его уловил.
— Тц, естественно нет, — он мотнул головой, оскорбленно, хотя не было никакого повода оскорбляться. — Пусть даже мой брат исключен из клана, но мы все еще Учихи. У нас есть понятие
чести.
В рот ебала мужскую честь. Опыт общения с мужчинами что у меня, что у матери был сугубо отрицательным. Сексуальные преступления настолько глубоко вросли в нашу культуру, что половина людей их таковыми и не считала, так что чужая честь — это не то, на что можно было бы полагаться. Особенно, когда изнасилование эту честь заставляло терять только девушек.
Ладно. Я наехала зря.
— Я истекала кровью, — повторила, кивая, словно все это время не пространно злилась на мир, а охуевала с того, что могла всерьез умереть.
— Подай бинты, — сухо приказал он. И я так же сухо приказ выполнила, принимая ситуацию как есть, не находя в себе сил что-либо сказать. — Итачи удалил мертвые ткани, но у тебя нет чакры, чтобы сопротивляться инфекциям. Если все будет плохо, нам придется показывать тебя врачу, — и точно, как о кукле. — Сейчас заражения нет, все хорошо, — я промычала согласие, не желая толком разговаривать.
Саске, я устала. В том числе подстраиваться под тебя и твою асоциальность.
Саске, я отговаривала твоего брата от глупостей, говорила ему не делать их, а сейчас сама только из-за апатии готова лечь в гроб.
Ничего этого, конечно, я вслух не скажу, только закрою лицо руками и помассирую виски, называя и себя, и Саске последними дураками. Для разнообразия сконцентрируюсь на Итачи, его странном и плавном ходе мыслей, где он считает время, запоминает местность, по привычке, все-таки его профиль — гендзюцу. Его мысли согревают меня, они систематизированы и в них сквозит одно: «защитить».
— Спасибо, — благодарю я их обоих. Не время для глупых подростковых обид. Я корю Саске за гордыню, хотя своей не до конца ступила на шею. Это неправильно. — Давай вернемся, пока нас не начали искать, — я аккуратно и совсем уже без стеснения натянула джинсы, чувствуя, как через силу, но оживаю. Последним штрихом поправила удлиненную кофту (она мне на размер больше, но не из-за того, что я не умею вещи мерить — я не умею их стирать).
Помыть руки, умыть вновь соленое лицо. В принесенном Саске пакете есть бумажные полотенца. Ну, допустим, ура.
— Асия, — я так и замерла, вслушиваясь в звуки его голоса, с салфеткой в руке, чтобы открыть дверь за совершенно точно грязную ручку. — Я… просто знай, я не хотел, чтобы ты пострадала.
— В смысле?
— Нет. Ничего. Идем.
— Как так — «нет, ничего, идем»? А обнять меня? — я отворила дверь, чтобы ассоциации не позволяли мне связывать любое объятие с этим зловонным туалетом.
Он вытаращился на меня, как баран на новые ворота. Еще ни одна его фанатка, могу поспорить, не была настолько наглой и самоуверенной. К счастью, и его, и моему, я его фанаткой не являлась.
Признаю, быстро сдулась, перевела все в шутку, махнула рукой, заодно отправляя бумажку в мусор.
— Я не злюсь. Ты ничего не сделал, — территория условно безопасная, потому что снаружи был Итачи. Я слишком близко приняла к сердцу.
Нас ужалила его злость, которую он тут же подавил, а я вовремя сделала вид, что чувствительность на этой неделе хромает, как и я сама. На одну ногу.
Уже в машине, отъехав по шоссе от города на пару километров и свернув на проселочную дорогу, мы остановились, снова на поле, — переночевать. Я скудно поела и взяла себе одну из множества припрятанных подушек, Итачи одолжил плащ, в который я укуталась с фанатичной радостью каждого человека, который хоть раз видел Акацуки и хоть на миг понимал, что они только в аниме и существуют, а потом они неожиданно прямо перед тобой. На правах раненой улеглась на задние сидения эмбриончиком. Вполне сносная кровать, скажу я вам, не чета маминой полураскладушке.
Моя милая мама спала поразительно спокойно, и это вызывало некую зависть. С другой стороны, сейчас она не бодрствовала, и оттого не стреляла взглядом, не говорила в присущем ей раздраженном или поучительном тоне, и это давало застарелой нежности, воистину, как старому шраму, заболеть с удвоенной силой. Вспомнить, как я ее на самом деле люблю и как это порой причиняет нам обеим боль. Я погладила ее по голове, заправила волнистую прядь за ухо, и она нахмурилась во сне — не привыкла.
Первым на пост заступил Итачи. Они договорились об этом без меня, видимо, действовали, как должно было в их мире. Тем не менее это было только на руку и мне, и маме, сейчас особенно беззащитным.
Сон шел очень плохо: нога болела, из-за нее я не могла перевернуться на левую сторону. За окном горели яркие звезды и полумесяц, я совсем не слышала Итачи, который бледной тенью ходил где-то рядом, но слышала его мысли. И по их содержанию, неагрессивному, но настораживающему, я чувствовала, что должна наведаться — поговорить. Но усталость загоняла под глаза свинец темными мешками, заливала его и в кости, приковывая. Итачи присутствовал не только в мыслях: его запах, какие-то далекие травы, напоминающие мне о горах и снеге, окутывал и согревал болезненную душу. Заставить себя подняться стало невозможным.
Но если я прекращала контролировать свой собственный ровный ход мыслей, они непременно возвращались к крови на моих руках. Та капала на футболку, которую завтра будут зрелищно сжигать. И почему-то казалось, что эта кровь не была моей.
