Часовая книга

17 лет назад...

Василису стошнило всем тем, что не так давно она съела. Её мутило от одного взгляда на себя в зеркало: во, что она превратилась за считанные дни? Небрежно приколотые заколкой на макушке, волосы свисали мокрыми от пота сосульками, чёлка липла ко лбу. За сутки без сна вокруг глаз образовались тёмные круги, заставляя каждый раз при взгляде на зеркало вспоминать Драголис и Астрогора. Девушке было страшно, её бросало в дрожь каждую секунду, и тело сотрясалось от молчаливых рыданий. Было больно. Желудок свело спазмом, заставляя склониться над ванной. Василиса искренне жалела женщин, которые будут это убирать, но слёзы и надорванное от тошноты горло едва позволяло говорить. Василиса ненавидела свое состояние. Лекарь диагностировал сильнейшее потрясение и стресс, непозволительный беременной женщине. Её время опаздывало. Время Времени опаздывало. Хотелось смеяться. Но больше хотелось плакать. Все были озадачены тем, что творилось с Василисой. Время её было на нуле — это норма для Повелителей, ведь у них нет времени, они помощники Времени награждённые за службу бессмертием. Сейчас же время опаздывало — на целых три минуты! Для часодея это норма, но не для Времени! Она умирала… Василиса это понимала. И даже была готова закончить свою жизнь ради мысли, что другое существо сможет родиться. Но оставить Фэша? Могла ли она позволить себе это? Поставить на кон ребенка, взамен уважения к человеку, которого любит? Фэш умрет без нее, покончит с собой на той злоклятой люстре в Главной Зале!

***

— Миракл… — шептал Драгоций, находясь в кабинете зодчего, пока Василису продолжало пытать её же тело. Фэш чувствовал себя гадко — он поступал гадко, кинув её там одну, но это была её воля, её просьба, она молила Фэша поговорить с Мираклом, убедить его, она молила спасти жизнь её ребенка. Фэш впервые понимал сейчас Нортона Огнева — каково знать, что твой же ребенок убьёт тебя, твою возлюбленную, всех. Если время двинется в замке, не известно, что станет со Временем, с зодчими… с Василисой, которая привязана к обезвремененному замку. Что, если Время убьёт свою слугу за попытку ворваться в его владения вечностью, маленьким живым чудом? Фэш страдал ещё больше, чем сама Огнева. — Что будет? — устало вздохнул Драгоций, сделав глоток из предложенного Мираклом стакана дорого алкогольного напитка известного на земле как виски. Миракл мыкнул, бездумно гоняя, пальцем лед в пустом стакане, словно этот лёд знал все ответы на терзающее душу зодчего вопросы. Но лёд не знал, потому и молчал. — Она растворяется в небытии. Ты сам это видишь. Время спешит назад по меркам Эфлары. Я уверен, она выдержит перегруз в сотню часов, которые отделяют нас от Осталы. А после её тело растворится в складках Времени. Она станет не просто затерянной, она станет такой же, как Эфларус… — …Забытая всем и вся легенда, — пробормотал расстроенный Драгоций, — но она уже такова! — Драгоций, понимающий, что ему старательно пудрят мозги красивой патокой слов Миракла, ударил рукой по столу так, что ледышки в стакане, станцевали неровное «па» и со звоном легли обратно. Миракл позволил себе кривую усмешку. — А теперь представь, что она не просто исчезнет из памяти, а… просто исчезнет. Драгоций побледнел. Сердце пропустило удар, за ним ещё один… — Она умирает, Миракл… — пробормотал, словно в бреду, опьяненный страхом Драгоций, хотя в его дурмане поучаствовал и выбор напитка, — она умирает… я чувствую, себя последним уродом. Но я желаю смерти её ребенку. Я желаю смерти своему ребенку! — отчаянно пытался докричаться до собственной совести мужчина. За его попытками с насмешкой наблюдал зодчий. Ему нравилось, как они мучаются, ему нравилось, что до них доходит истинное положение дел на данный момент их жизни. — И я желаю смерти, — спокойно сообщил Миракл, и Фэш неуверенно поднял на него глаза, будто не верил в услышанное, — но не стану скрывать — это вызывает во мне дикий интерес. Драгоций не смог спокойно выдержать ухмылки зодчего, его равнодушия, он схватил его за галстук и потянул на себя, заставляя Миракла проехаться грудной клеткой по столу. Драгоций поднял голову зодчего на уровень своей, медленно произнеся каждое слово от дикой злости, что кипела внутри мужчины: — Я ненавижу его — не спорю, но твои слова отвратны! Я не желаю, чтобы ты даже приближался к моим родным! — Как же быстро ты меняешь своё мнение, — тяжело вздохнул Миракл. И Фэш откинул его себя, словно что-то мерзкое. Когда зодчий стал поправлять на себе галстук, Повелитель не отказал себе в удовольствии ударить Миракла по лицу кулаком. Скулу зодчего обожгло огнём, и он тихо зашипел от боли, но стойко выдержал удар. — Неспособность держать свои эмоции в контроле — признак глупости, несостоятельности и… недостойности короны. Фэш давно стал догадываться, что Миракл возомнил себя достойным и жаждет заполучить престол. И тут зодчему подворачивается прекрасная возможность: Василиса просто умрет, потому что сам Повелитель не знал, что с ней, Фэш скорее сойдет с ума, чем останется в одиночестве, а Миракл как их воспитанник займет временное положение правителя. Все было логично… даже слишком. — Если она умрет из-за тебя, трусливый поддонок, ты закончишь свои дни, болтаясь на люстре в качестве элемента декора. Поверь, это я могу тебе обещать. Фэш ни разу не моргнул, произнося это, заставляя Миракла поверить. Но его губы все равно исказились в ухмылке окровавленных зубов, щеку все же порвало изнутри, и теперь зодчий неделю будет плеваться кровью разбитых десен. — Не сможешь мальчик. Как бы она была тебе дорога, ты не сможешь. Не смог Нортон, и ты не сумеешь. Огнев спрятал её, не смог прикончить при рождении, отобрав у матери, и ты не сможешь… Фэш хлопнул дверью, оставляя зодчего наедине со своим безумием. Драгоций чувствовал, как тряслись его руки, он порывался ударить Миракла, хотел разнести его стол в щепки, превратить лицо зодчего в кровавую массу, выпотрошить. Но Миракл прав — Фэш не сможет. Не сейчас. Этот Замок сводил с ума. Одиночество, что тут витало, убивало каждого… Драгоцию хотелось схватить Василису и бежать, но он знал: долгое отлучение от Замка грозило ей превращением в заблудшую душу без времени, имени и памяти. Он спасёт ее. Она же спасла своего отца? И Фэш спасёт.

***

… Василиса вытирала руки о полотенце, ложась в постель. Она была влажной от пота, лихорадка не давала спокойно заснуть. Её все время морозило, а после кидало в дикий жар. Лекарь не мог помочь. Это была не простуда. Василиса положила руки под голову, не накрываясь и уставившись в стене напротив, зарыдала. Слёзы катились по щекам, заставляя и без того влажную ткань намокнуть. Василисе было не столько больно, сколько обидно за себя, за своё тело, за Фэша и за их жизнь. Но лучше они, чем сотни. Что их жизнь по сравнению с сотнями, тысячами часодеев вокруг? Секунда в безвременье — вот, что. Василиса умирала, отдавая свои силы ребенку, прекрасно понимая, что обрекает его на мучения. Но лучше мучения и возможность всё исправить, чем прерванная в самом начале или даже до этого жизнь. — Отец, и почему ты не убил меня сразу?.. Василиса чётко понимала, что однажды её ребенок задаст ей этот же вопрос, и она, как и Нортон, не сможет дать ответ: как родитель может убить своё же дитя? Ответ прост: никак.