— one day.

Он в который раз ударяется взъерошенной макушкой о верхнюю панель шкафа, и в темноте, густой и вязкой, его глаза блестят лихорадочно, как если бы в радужке взрывались разноцветными огнями фейерверки. • • • Веселье начинается в пять двадцать девять утра, и будильник, свято клявшийся сработать ровно в половину — не раньше, не позже, опережает втык под селезёнку, сопровождаемый победным кличем племенного дорийского — умри, отвали, ещё пять минут — война. — Вэйк ап, май дарлинг, — «племенной дорийский» борзеет окончательно и очень внезапно мнит себя умелым наездником, а тело под собой, ещё, кстати, не до конца проснувшееся, — верным скакуном. Вот падла, а. — Бэк, кретин тупой, ненавижу тебя, — представитель непарнокопытных фыркает подстать своим сородичам; заворачивается в кокон из кучи одеял, пледов и даже простыни; фыркает для убедительности снова; и — спасибо, господи, свершилось — необъятным шаром выкатывается в бездну за пределами спальни. Словом, по такому принципу делится вся квартира: полноправно здесь существует только спальная комната, всё остальное — так, для галочки. И занудный Бэкхён не разрешает есть вне кухни, иначе вообще ходить разучишься. Ничего подобного. Он, между прочим, шесть дней из семи ходит. Хотя, что там, скорее бегает — в университет вовремя не встаётся, а потому с утреца эври дэй приходится устраивать затяжные марафоны на три целых и три десятых кэмэ. — Пак Чанёль, позвольте торжественно вручить Вам, — вихрь в метр семьдесят четыре (на словах; на деле — метр се.. даже не семьдесят) идёт на обгон в узком коридоре и, резко разворачиваясь на пятках, препятствует дальнейшему передвижению чанёлекокона. Последний смотрит хмуро, недовольно и уже готовится спихивать с горизонта обнаглевшего — зачем я только дал ему ключи — дружка, но тот вдруг протягивает перед собой подозрительного вида коробку, всю переклеенную скотчем и любовью, хихикает где-то внизу, на голову ниже, Бён. — Что это за дрянь? — сканируя пёструю упаковку недоверчивым взглядом, пресловутый Чанёль — уши лопухами — Пак перебирает в голове все возможные варианты её содержимого. И приходит к выводу, что там либо что-то жизненно опасное, либо — это же Бэк — жутко пошлое. А коробочка-то длинная подозрительно, — Серьёзно, чувак, что ты приволок? Только не говори, что это фал... — Нет, я псих, что ли, пипирки резиновые тебе таскать? — чанёлевское предположение оказывается нагло прерванным, а последующее ну, вообще-то, как бы да, псих и вовсе искусно игнорируется. Бэкхён — чёртов читер, стебётся себе над всем и вся, а сам плевать хотел на любые внешние раздражители, — Это подарок тебе, пидор. С праздничком. И точно ведь. Двадцать седьмое ноября. — Я родился, — ошалело улыбается вмиг повеселевший Ёль, которому сегодня стукнуло аж двадцать два года. Суставы скрипят, песок сыпется, он стал на шаг ближе к смерти — радость какая. Прежние опасения рассеиваются, и в предвкушении чего-то очень и очень крутого именинник набрасывается на тщательно упакованный презент. А друг, глядя на развернувшееся зрелище, мерзотно похихикивает. Последние Ролексы отхватил, комментирует он между делом. Ролексы? Серьёзно? Но из-под слоёв бумаги и скотча выглядывают отнюдь не швейцарские часы. Точнее часы, но ни разу не швейцарские. Или, как вариант, Чанёль пропустил тот момент, когда на циферблате знаменитого бренда начали штамповать физиономию Винни зе Пуха. Как показывает практика, Бён Бэкхён, плюс к безбожному читерству, чёртов спринтер. За пределы квартиры, обгоняя даже летящий в него тапок, он смывается на первой космической. Теперь оставшийся один на один с часами Пак смеётся от безысходности — чего вообще можно было ожидать от этого дорка? А ещё, он не сразу замечает, но на дне коробки лежит небрежно оборванный клетчатый лист. А на нём приходи ко мне после полудня. Ну и как это понимать?