appleseed

Чонгук блестит безумно своими чёрными, немного пьяными глазами и улыбается во всё лицо с другого конца комнаты. Только для него. Юнги кажется, что его чуть-чуть сбили грузовиком, переехали семичасовым вечерним экспрессом и отпинали бухой толпой в грязной подворотне. У него трещат рёбра и ноют скулы с таких чонгуковых улыбок. Таких — это с размаха, разбега и немного с ноги, чтобы душевнее и вот точно. Чонгук тянет обветренные, обгрызенные губы шире и смотрит Юнги прямо в глаза. Так же через всю комнату и ласковым апперкотом в челюсть. Юнги ведёт по дёснам языком, слизывает с них несуществующую кровь и очень хочет ответить весомым хуком с левой. Ему душно, тесно и зло от этой улыбки и глаз, от того, что в него вот так вот — без спроса и очень навязчиво, напролом, наплевав на большое красное "нет" поперёк лица. Юнги сжимает губы и зудящие теплом чужой кожи пальцы в кулак. Он мог бы, но Сокджин будет орать, Хосок истерить, а Чимин может даже серьёзно врежет за мелкого. Юнги не нужны проблемы, но и эти улыбки, и цепляющиеся по глазам обдолбанные широкие зрачки ему тоже не нужны, поэтому он отворачивается и смотрит мимо. В стену, в себя, в ржущего сбоку Тэхёна — куда угодно, только не в глаза через комнату. Юнги чуть-чуть по-настоящему ненавидит, когда под пьяное разбродное утро Чонгук падает рядом на кровать и прижимается к нему вплотную плечом. Юнги мимолётно жалеет, что не ушёл домой или хотя бы вырубился на жёстком, но просторном полу в гостиной. Чужое тепло тревожит даже через два слоя одежды, душит сильнее глаза-в-глаза взгляда и улыбки с ноги. Юнги хочется вплавиться в стену или провалиться сквозь кровать. А лучше выпнуть с неё Чонгука, в идеале — куда-нибудь нахрен в чёрную дыру, чтобы насовсем. Но Юнги не плавится и не проваливается, и даже чёртова дыра не открывается в покрытом трещинами потолке, зато лежащий ему в плечо Чонгук всё так же немного пьяно вздыхает и говорит, что это сложно. Он какой-то слишком серьёзный в утренних сумерках, смотрит своими чёрными глазами в серый без дыры потолок и совсем не улыбается. Он тихо говорит, что с Юнги сложно и как по тонкому льду — очень медленно и почти безнадёжно. Юнги молчит и слушает ломкий треск под чужими шагами, дышит усталостью и талой водой. Он думает про затаившихся подо льдом больших рыбин с гладкой чешуёй, которые только и ждут, чтобы обглодать Чонгуку пальцы. Юнги смотрит в потолок и видит там бледное лицо и посиневшие губы, которые больше не будут улыбаться больно с разбега и под дых. Которые со скуки можно будет целовать через толщу прозрачного льда. Чонгук, наверное, знает, о чём думает Юнги, потому что тихо смеётся и называет некрофилом. А потом находит его руку и хватается большой горячей ладонью. (Такой, какой у него никогда не будет, если он останется подо льдом.) А у Юнги опять болит и ноет, потому что даже полушёпотом он слышит эту дурацкую широкую улыбку. Он пытается отодвинуться в стену и едко желает Чонгуку провалиться. (Но в его голосе немного не хватает искренности.)