appleseed

Больницу хочется выхаркать из себя режущим ноздри едким запахом хлорки, неестественной глухой тишиной и выедающей глаза белизной, которая на каждой поверхности и даже под пальцами — мнётся жёсткой простынёю. Сокджин почти задыхается, но дышит этим отвратным белым, заталкивающимся под кожу и веки. Он почти что давится, но глотает хлорку и тишину вместе с утренними таблетками и безвкусной больничной едой. (Сокджин старается.) Чимин приходит к нему почти каждый день, принося с собой воздух холодной весны и яблоки, криво нарезанные в виде кроликов. Он смеётся и легко касается тёплыми мягкими губами и чуть шелушащимися на подушечках пальцами. Сокджин улыбается ему как можно честнее, впитывает невесомые поцелуи и послушно жуёт уродливых кроликов со вкусом заботы и вездесущей хлорки. (Сокджин очень старается. Только это не помогает.) Врач говорит "сделали всё, что смогли" с той профессиональной доброжелательностью, которую хочется выблевать из себя даже больше, чем хрустящие белые простыни на кровати. Сочувствие звучит механически выверенным, тщательно отполированным и заезженным. Затасканным, как портовая шлюха, только горечь на языке за неё глотает Сокджин — смесь хлорки, утренних таблеток и проёбанной жизни. (Он срывается после пятого судорожного вдоха и блюёт там же почти на аккуратно прибранный стол и чужие руки, сжимающие красивую ручку с золотой гравировкой, но больше себе на штаны. Медсестра заботливо вытирает ему рот и колет успокоительное, Сокджин в упор смотрит на её безупречно белую форму и почти ждёт, что его вывернет ещё раз.) Через два дня Чимин с интересом разглядывает новую палату, а Сокджин не говорит, как медсёстры в этом отделении громко шепчут между собой "безнадёжные". Не говорит про ублюдски неискреннее сочувствие, полупереваренный завтрак на штанах и морг за двумя поворотами от его двери. Сокджин говорит равнодушное "не хочу" кривым яблочным кроликам и ласковым пальцам в волосах. (Боль на лице Чимина глотать сложнее, чем ебучую хлорку, но Сокджин справляется.) К утренним таблеткам добавляются беседы в большом светлом кабинете врача с ужасно дружелюбной улыбкой. У Сокджина через двенадцать секунд сводит скулы до боли и каменеет спина, чужая сердечность давит ему на плечи и очень просит заорать. Сокджин не орёт, но и не улыбается в ответ, хотя вбитые любящими родителями правила поведения сдавленно шипят в затылок, что это не вежливо. (Он всегда был послушным мальчиком.) На четвёртой минуте монолога о том, как он должен справляться со сложившейся ситуацией, Сокджин сжимает руки в кулаки, оставляя на замшевых подлокотниках слишком мягкого кресла глубокие злые царапины. Он думает, что теперь вот точно никому ничего не должен и очень громко хлопает дверью у себя за спиной. (Правила поведения могут идти в задницу.) Хосок из соседней палаты называет Сокджина "новеньким" и "сэвэйдж", после того, как он швырнул свои утренние таблетки в задравшую белую стену. Медсестра смотрела очень укоризненно, а Сокджину было глубоко и полностью плевать. (Психолог сказал бы, что это стадия гнева и прогресс. Сокджин бы вежливо улыбнулся, очень по правилам и как послушный сын, а потом вдолбил бы ему в череп профессионально сочувствующий изгиб рта и стёкла блестящих очков.) Хосок из соседней палаты говорит, что это он зря. Говорит, что никто не виноват, просто так случается, просто "лайф из бич". Хосок вообще очень много говорит и улыбается беззаботно, приносит затёртые комиксы на английском и рассказывает о Намджуне, который был тут до Сокджина, но больше нет, потому что ну, лайф из бич, ю ноу. (Психолог сказал бы, что у Хосока та самая пятая стадия принятия, и что он молодец. Сокджин бы вежливо улыбнулся и послал его нахуй, а потом выбросил слишком мягкое кресло с замшевыми подлокотниками в ближайшее окно.) Сокджин так и не говорит Чимину. Он говорит "надоел" и "от тебя уже тошнит", хотя на самом деле его тошнит от собственного равнодушного голоса и дрожащих чиминовых губ. (Сокджин хочет прижаться к ним кончиками пальцев и своими губами, стереть этот кривой изгиб и целовать, целовать не отрываясь, пока болезнь не выжрет под ноль. Сокджин очень хочет, но любит сильнее.) Чимин уходит с опухшими глазами и "не хочу тебя больше видеть" в спину. Сокджин закрывает глаза и мечтает, чтобы для него всё закончилось именно в этот момент. Но Хосок всё-таки прав, и жизнь та ещё сука, поэтому Сокджин слушает сдавленный плач за дверью и как что-то внутри называет его ублюдком. (Хосок из соседней палаты называет его несчастным Ромео и улыбается немного грустнее обычного.) (Чимин перестаёт писать ему через месяц, и Сокджин пытается убедить себя, что так правильно и лучше. А потом выворачивается в унитаз и ором спрашивает у блядской белой кафельной стены "за что".) Ещё через два месяца Сокджин начинает просыпаться по ночам от боли, а Хосок из соседней палаты начинает просыпаться раз в четыре дня. Сокджин достаёт из-под кровати потрёпанные комиксы, бесполезные, с его английским уровня "нот вэри гуд", но всё равно пролистывает, потому что где-то между этих замусоленных страниц с жирными пятнами и загнутыми углами — Хосок и незнакомый ему Намджун. (На самом деле это абсолютно бессмысленно и нихера не значит, но так теперь можно сказать про всю сокджинову жизнь.) Через полторы недели Хосок из соседней палаты переезжает на два поворота, а на его место определяют пацана с чёрными испуганными глазами. Сокджин не кричит в стены и не оставляет только съеденный завтрак на полу. Он даже не посылает психолога нахер, когда тот предлагает ему поплакать. Сокджин не плачет. Вместо этого он стирает с телефона последний номер и убирает его в самый дальний угол тумбочки выключенным, потом достаёт затёртые по краям комиксы и идёт спрашивать у пацана из соседней палаты имя.