appleseed

 Потому что Хосок с повадками бабскими и лицом бесполым, но когда сгребает в кулак волосню на затылке, Чимин мгновенно обмякает, словно у кошки нервный узел пережали. Висит он тряпочкой в чужих руках, весь такой нежная девочка - губки раскрыты и ножки раздвигаются, и не боится, что под юбчонку тонкую полезут. А ведь полезут. Небрежно и по-самому грубому, как к дешёвой обдолбанной шлюшке. Чимину закрыться бы хоть веками, но сучий Хосок не отпускает, глаза его чёрные грызут хлеще дикой собаки, и скажи кто сейчас, что он блядская надежда, Чимин в лицо психушкой хохотать будет. Такой Хосок - это тотальный пиздец и приговорное no-hope, без надежды вырваться или хотя бы взгляд отвести. Сильные пальцы скребут ногтями по затылку, и Чимин бы зашипел, если бы чужие губы кислород с него весь не выжрали. Хосока слишком много, слишком остро, слишком резко. Ссадинами по губам, засосами по шее, укусами по плечам и царапинами-царапинами-царапинами по всему Чимину. А он на всё это только тоненько по-щенячьи скулить может, и скажи - руки с радостью лизать начнёт, только пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. А Хосоку сопливые щенки нахрен не сдались. Ему - рычать хрипло в чужую шею, полосовать кожу красным, да член бешеным ритмом заталкивать. Хосок всегда берёт столько, сколько ему нужно, иногда даже больше, чем Чимин может дать. Но Хосоку всё равно на задушенные всхлипы и мутные взгляды, на закушенные до крови губы и ноющее болью тело. Визг застёгиваемой ширинки звучит по-деловому сухо и провоцирует Чимину глубокую затяжную истерику с ором на грани. Но Хосоку и на это плевать, он уходит спокойно и уверенно, и не оборачивается никогда, поэтому Чимину остаётся только молча слёзы глотать ему в спину.