appleseed

 Юнги закрывает глаза, потому что смотреть здесь просто не на что, устало дышит бетонной пылью и бредёт вперёд, легко касаясь серой стены рукой. Кончики пальцев уже немного холодит и противно щиплет — тонкая кожа на подушечках стёрта в кровь, стёсана почти до мяса, и вместо отпечатков у Юнги теперь забитые пылью ссадины. Он оставил свои завитки на бесконечных серых стенах, превратил их в рваный кривой узор бурого цвета. Такую херню модные журналы с пеной у рта боготворят обожаемым трендом, на что Юнги, в общем-то, похрен, но всё веселее в этом бетонном аду. Юнги бродит в пропахшем пылью лабиринте уже несколько лет. Он уже привыкший, не тот испуганный пацан, что метался безумно в вечных сумерках, бросался на стены грудью, разбивал в кровь кулаки и царапал равнодушный бетон переломанными ногтями. Юнги тогда от ужаса орал до хрипоты и заливался совсем как ребёнок над сбитым машиной щенком, размазывал сопли по лицу и никак не мог остановиться. Но холодные стены равнодушно молчали на все его истеричные завывания и хриплые крики. Поэтому Юнги больше не бегает и не плачет, умоляя пыльный бетон выпустить. Он теперь не спеша ходит и чертит по стенам мягкими подушечками, разрисовывает серость на свой манер. А лабиринт с ним за это разговаривает. И Юнги устало слушает, как за стенами тихими выдохами шепчут насмешливое "неудачник", едко цедят "ты ничего не добьёшься" и мягко уговаривают "остановись". И как ни пытайся закрыться от шёпота содранными в кровь пальцами, слова мягко просачиваются между ними и затекают прямо в уши, эхом отдаваясь в голове. И сколько не ори в ответ презрительное "хейтеры!", за стенами только тихий смех. Поэтому Юнги больше не кричит и даже факами в пустоту не тычет, просто слушает издевательские шепотки и пытается хотя бы не верить. Пусть получается откровенно хреново. Иногда Юнги кажется, что он — проклятое своим рождением чудовище, запертое в бесконечном лабиринте за своё уродство. Но стены еле слышно хихикают гуляющими сквозняками, и Юнги понимает, что он скорее брошенная на съедение монстру жертва, так и не столкнувшаяся со своей судьбой. Юнги уже очень устал и не просит нить, ведущую к выходу, он согласен и на капающего голодной слюной выродка, хоть что-нибудь, вашу же мать. Но вокруг по-прежнему только серые стены и красная нить, которую Юнги рисует сам и больше ни-че-го. Юнги вздыхает и продолжает идти в этом гулком ничего и никого, хрустит мелким бетонным крошевом под подошвами, да ласкает бесконечную серость холодными стёртыми пальцами. Вне времени и кажется уже целую вечность. Стены опять нашёптывают своё излюбленное "лузер", а потом вдруг спрашивают как-то устало: "Кофе?". Юнги останавливается и моргает немного сонно, вымаргивает из глаз и из-под пальцев бетонные стены, и смотрит на стоящего напротив Намджуна. У того страшные круги под глазами и вообще видок больше для кладбища в роли главного действующего лица, которое в гробу спокойненько отдыхает. Намджун у них как Цезарь, только Намджун, поэтому на плечах тощих вечно волочёт за себя, группу и за того парня, которых ещё штук десять наберётся. А ещё у Намджуна тоже есть лабиринт и, наверняка, похлеще, чем у Юнги, ибо дофига суровый лидер, у которого всё должно быть харкорднее. У него там, может, бетон прямо под пятками в бездну осыпается или вообще вместо пола кипящая лава с крошечными островками, по которым надо скакать зайцем. Но какой бы пиздец там ни творился, у них ахуенный лидер и держится молодцом. Пусть и на покойника внешне смахивает. Намджун трясёт железной банкой с растворимой мурнёй и приподнимает брови, молча повторяя вопрос. У Юнги кофе уже, наверное, вместо крови по телу циркулирует, и как-то больше хочется попросить револьвер к виску, чтобы больше не слышать ни шёпот, ни гулкие шаги по бетону, не вдыхать пыль и не чертить узорами по бесконечным стенам. Юнги слишком сильно хочет избавиться от чёртового лабиринта в голове. Можно даже вместе с головой. Но Намджун упрямый и идею вряд ли оценит, поэтому Юнги закрывает глаза и устало кивает. Пока можно и кофе.