appleseed

 Первый раз Юнги видит его из окна автобуса. Время — нереальные шесть утра, он спал всего пару часов и даже ещё не успел влить в себя положенную дозу кофеина. Он заторможенно моргает, щурится сонно и чуть не выворачивает шею, пытаясь оглянуться на человека, мимо которого они метров двадцать уж как проехали. Разумеется, Юнги ничего не видит, хмурится, трёт устало лицо и думает, что кофе ему сегодня потребуется двойным нормативом. Второй раз Юнги его замечает, когда направляется к дешёвой забегаловке через улицу в свой законный обеденный перерыв. Он стоит на перекрёстке и смотрит на противоположную сторону, в толпу угрюмых, нетерпеливо ждущих зелёного света людей. Юнги изо всех сил напрягает своё хреновое зрение, чтобы получше разглядеть чужое лицо, но переключившийся светофор приводит человеческую массу в движение и несёт вперёд, захлёстывая того, кого он так упорно пытался высмотреть. Пустой желудок недовольно ворчит на внезапную заминку, а хриплый голос в наушниках повторяет "fuck it", и Юнги действительно забивает. В третий раз он никуда не едет и рабочая смена уже час как закончилась, поэтому Юнги замирает и очень внимательно рассматривает болезненно бледную кожу, маленькие глаза, под которыми темнеют пожизненные синяки и тонкие пальцы, судорожно черкающие ручкой в толстом блокноте. Юнги не пьян и даже не в трипе, но он абсолютно уверен, что за дальним столиком кофейни, в которую он только что зашёл, сидит Мин Юнги. Который прекращает строчить, словно бы споткнувшись, поднимает от блокнота глаза и сталкивается взглядом со стоящим на пороге Юнги. Брови его удивлённо взлетают вверх, а рот смешно приоткрывается, и Юнги хочется лицом в ладонь упасть за такую глупую рожу. Но он не успевает ровным счётом ничего — мимо проходит официантка с нагруженным доверху подносом, и Юнги на мгновение теряет столик из виду, чтобы потом увидеть, как за ним сидит мило щебечущая друг с другом парочка. Юнги смотрит на этих голубков ещё несколько секунд, тянет ворот старой толстовки повыше и уходит, не оглядываясь, звякнув напоследок колокольчиком. — Может это доппельгангер? — задумчиво говорит Намджун, размешивая третью ложку сахара в растворимой бурде, выдающей себя за кофе. — Что-то вроде двойника. Юнги усмехается, выдыхая облачко дыма в потолок, мол — спасибо, капитан очевидность, а то я без тебя этого не понял. Намджун вздыхает, снимает очки и трёт переносицу. — Злой близнец, теневая сторона, мистер Хайд в каждом из нас, спонтанное порождение альтернативной реальности — вариаций множество, смысл приблизительно один. Тема старая и весьма популярная в мировой культуре, аналоги встречаются даже на каменных фресках Древнего Египта. Юнги запрокидывает голову и показательно храпит, Намджун замолкает, возвращая очки на место, и безынтересно смотрит на этот маленький спектакль. — В общем, я понял, что всё это дерьмо дохера древнее, и не я первый, не я последний. Что-нибудь ещё, сэнсей? Намджун хмыкает, в один глоток допивает свою жалкую пародию на кофе и, не заморачиваясь мытьём кружки, начинает разводить в ней вторую порцию. — А ещё это к смерти, хён. Юнги продолжает курить, задумчиво разглядывая серый потолок в жёлтых разводах. Он затягивается последний раз, тушит окурок в одной из грязных чашек, стоящих на засранном сверх меры кухонном столе, и ничего не отвечает. Это мрачное предсказание не вызывает в нём должного отклика, волнения, страха, вообще хоть какой-нибудь эмоции. Юнги не то чтобы рвётся на тот свет, но и на этом его особо ничего не держит, так что какая разница. Старый табурет жалобно скрипит и скребёт по полу, когда он поднимается на ноги. — Ну, если что, заходи на похороны. Уткнувшийся в экран своего мобильника Намджун неразборчиво мычит, слабым кивком принимая заманчивое приглашение. Юнги криво улыбается, забирает со стола сигареты и уходит не прощаясь. Он отлично знает — если что и случится, Намджун даже не подумает переться куда-то, только чтобы посмотреть на откинувшего коньки Юнги. В конце концов, Намджун ему даже не друг, так, учитанный рандомным чтивом знакомый гик, который варит неплохой мет по выходным. И Юнги, если уж на то пошло, на его похороны тоже не попрётся. На полдороге к дому Юнги за шиворот падает большая холодная капля, он ёжится и сквозь зубы матерится, натягивая капюшон до самого носа. Сраная погода, со своими мокрыми то снегом, то дождём, лужами и собачьим холодом. В обшарпанной съёмной каморке Юнги ненамного теплее, а жизнерадостный метеоролог обещает ночью заморозки и гололёд, так что будьте внимательны, осторожны и бла-бла-бла, пошёл-ка к чёрту. Юнги вырубает телек, обрывая радостные восклицания на середине, и заваливается спать не раздеваясь. Юнги не видит снов лет с четырнадцати, где-то с тех пор, как в полицейском участке он стал бывать чаще, чем дома. Но сегодня ему снится ночной город и холодный воздух, режущий лёгкие, белые облачка пара в тёмное небо и снег хлопьями. А потом внезапно — мазнувший по лицу слепящий свет, резкий скрип тормозов и глухой звук столкновения тела с железным капотом. Юнги снится короткое чувство невесомости и отчаянный женский крик, захлёстывающий с головой страх и холодный асфальт под щекой. Всё заканчивается адской болью и бросившейся в глаза темнотой. Юнги просыпается задолго до будильника, глаза у него мокрые от слёз и это первые слёзы всё с тех же четырнадцати. Он садится на своём продавленном диване, нашаривает в сброшенной на пол куртке сигареты, выбивает одну и закуривает, глядя в окно. За тонким, кое-где треснувшим стеклом непроглядная темень и снег сыпется чёртовыми хлопьями. Юнги стряхивает под ноги пепел с тлеющей сигареты и бездумно растирает подошвой по грязному полу. Его по-прежнему ничего здесь не держит, но он и дальше будет коптить и без того грязное сеульское небо. А где-то там умер хороший Мин Юнги.