appleseed

 — Ну же, будь хорошей девочкой, расслабься, Хосок-а. Сокджин выцеловывает ему рёбра и пальцы на руках, а Хосок думает только о том какого чёрта здесь происходит. Сокджина в его жизни нет уже семь лет, теперь у Хосока мягкий улыбчивый Чимин, который любит обниматься и смешно сопит в шею по ночам. — Ты какой-то зажатый, Хосок-а. Хочешь по-грубому? — Сокджин лезет рукой ему в штаны, сильно сжимает бедро и царапает намеренно больно. — Давай, детка, тебе же нравится. Не нравится. И никогда не нравилось. Просто так нравилось Сокджину и Хосок всегда позволял, потому что правда любил. Но это было давно. Пальцы сжимаются на хосоковых запястьях крепче, до обязательных синяков поутру. Сокджин отстраняется и влепляет ему звонкую пощёчину, рывком переворачивает на живот, всем телом вжимая в матрас, притираясь к заднице твёрдым членом. У Сокджина всегда вставало, когда Хосок стонал от боли, пряча в подушку мокрое от слёз лицо. Хосок тихо шипит и цепляется слабо за простынь, чувствуя, как Сокджин прикусывает кожу на шее, а потом шипение переходит в крик, потому что зубы на загривке сжимаются до крови. Он так и просыпается — с полузадушенным криком и выступившими в уголках глаз слезами. Уткнувшийся носом в стену Чимин недовольно ворочается, и Хосок изо всех сил стискивает зубы, для верности зажимает рот ещё и рукой. Он опускает ладонь только за закрытой дверью ванной, бессильно приваливаясь к ней вспотевшей спиной. С Хосока льёт градом и трясёт как в лихорадке, но он молча переживает накатившую истерику на холодном кафельном полу. Когда дыхание перестаёт быть похожим на хрипы умирающего туберкулёзника, Хосок споласкивает лицо холодной водой и смотрит в зеркало. Это просто плохой сон. Сокджин остался в далёком "семь лет назад", трёх переездах и ноющем перед дождём переломе. Хосок машинально трёт левое запястье и раздражённо думает, что у его подсознания откровенно дерьмовые шутки. Постель успевает остыть и Хосок зябко ёжится на холодных простынях, двигаясь ближе к Чимину. — Не спится, Хосок-а? Хосок замирает на полувдохе и чувствует, как леденеют его пальцы и отливает от лица кровь, а в ушах звенит голос, оставшийся в тысячах километров отсюда и далеком прошлом. Он смотрит широко распахнутыми глазами в потолок, который они два года назад с Чимином красили, уляпавшись по самые уши и чуть не разбив окно. А потом всё такие же перемазанные хохотали и жадно целовались прямо на полу. — Детка? Хосок немного вздрагивает, но продолжает пялится в потолок, пытаясь убедить свой разум, что это не смешно, совсем, абсолютно, ни капельки, поэтому, пожалуйста, хватит прекрати перестань. Пожалуйста. Левую руку стискивает знакомо крепкая хватка, которую Хосок так и не смог забыть за прошедшие семь лет, запястье вспыхивает болью, а к горлу подступает тошнота. Хосок продолжает смотреть в их с Чимином плывущий от выступивших слёз потолок, когда его ухо опаляет влажный шепот: — Будешь хорошей девочкой, Хосок-а?