Сильные духом

Место, где жил солтыс, разительно отличалось от тех, где побывал Геральт. Это был особенный участок в поселение, уходящий дальше к югу. Светлый и опрятный, с аккуратными хижинками, огражденный воротами из свежих бревен, он радовал глаз больше, чем голая девица в спальне. Сразу за ним распростерло объятия громадное поле с душистыми травами и ухоженным колосом. Солнце благодатно поливало своими лучами крышу каждой хижинки. Дом солтыса оказался в самой середке. Ведьмаку казалось, что он попал в совершенно иной мир. Мир, где не было болотистых топей, жрущих падаль тварей, трясины, утопцев, гнили и постоянного зловонья. Где дождь не лил целыми сутками, а небо не затягивались лоскутами темных грозовых туч. — Мираж, не иначе, — изумленно произнес Балавикенский мясник. — Это да, — кивнул паренек, - тут, значит, считается особенное место. Прив… Приверлег… — Привилегированное, — закончил Ривянин. — Ну да. Вот оно, — Ниман не стал силится повторить слово, более чем уверенный в своем очередном поражение. — Ты меня здесь подожди, — Геральт, приставив кулак к двери солтыса, обернулся к мальчику. Постучать не удалось. Дверь открылась вовнутрь сама собой. На пороге показался дед, ростом не на много большим, каким может похвастаться краснолюд. Первым делом ведьмак обратил внимание на жидкую козью бородку, седые усы, лысину, улыбающийся и почти совершенно лишенный зубов рот и влажные маленькие бесцветные глаза. Старик взметнул густыми вьющимися белоснежными бровями. — Аааа, — протянул он, — А я-то думал, когда путник заблагорассудит заглянуть, — из-за наличия недостаточного количества зубов, дед отвратительно громко свистел. Разобрать его речь было занятием не простым, — Говаривают, Белоголовый соизволил навестить. Ну так что же ты встал на пороге. Будь добр, проходи, — дед отошел в сторону, шире распахивая дверь, при этом от глаз Ривянина не мог скрыться взгляд солтыса на Нимана. Предупреждающий и колкий. Холодный, почти шипастый. Отчетливо говорящий о том, что приглашение войти касалось лишь одного. Мальчик сделал шаг назад. Стоило Геральту оказаться в доме, дверь плотно за ним закрылась, оставив наедине со стариком. В хижине царил мрак. Однако видел в нем Геральт так же ясно, как и при свете. Так ясно, как послушницы верят в святую Мелитэле. Так же ясно, как жрец вдохновляется вечным огнем и считает каждого богохульника — отродьем дьявола. Солтыс шел медленно, едва переставляя исхудавшие босые ноги. Держась за поясницу, словно придерживая себя рукой. Шаркая, кряхтя, и все же было в нем нечто такое, из-за чего ведьмак никак не мог разжалобиться. Нечто такое, что заставляло насторожиться. И все время быть на чеку… Наконец мужчина опустился на неаккуратно заправленную кровать. — Занавеска, — он указал дрожащим пальцем на окно, — подними занавеску, Белый Волк. Геральт послушно сделал веленое. С той самой минуты, когда он только приблизился к дому солтыса, его медальон мерно подавал вибрации. Ощерившаяся пасть волка не сходила с ума, предупреждая о надвигающейся бури опасности. Не дрожала, как сумасшедшая. Только тихое, мерное подрагивание и едва ощутимые пульсации. И, все же, это не давало покоя Балавикенскому мяснику. Комнату озарил солнечный свет. Солтыс широко улыбнулся. С такой негой, таким воодушевлением и блажью. Словно кот, вылакавший банку сметаны и беззаботно лежа пузом кверху на солнышке. — Так-то лучше, — кивнул солтыс. — Чем-то очень довольны? — Геральт скептически взметнул бровью, присев на другую кровать в углу комнаты — не такую роскошную, не такую широкую, не такую пышную. Она была исхудавшей девицей. Кожа до кости. Бледной, грустной, одинокой. С продавленным матрасом и ржавыми пружинами. Кровать же солтыса — напротив — была бабой в расцвете лет. С пышными формами, аппетитной задницей, ляжками — что надо! Розовощекой и задорной. — А чего грустить? — хихикнул солтыс, — жизнь прекрасна! — Что-то остальные селяне так не считают, — хмуро изрек ведьмак. — Ах, да-а, — почесал лысину солтыс, — исчезновение девушек… Слыхал, слыхал. Грустно все это, — старик причмокнул влажными губами, затем исказил рот, растянув, слегка приоткрыв его, вынул из него язык, словно инструмент, и медленно провел его кончиком по верхней и нижней губе, обильно смачивая слюной, - Мда, грустно… Паршивые делишки творятся, — покачал он головой, — Но что делать! Жизнь продолжается. — Паршивые делишки творятся, говорите? — Да. Так и есть. — Значит, считаете, девушек похищают не монстры? — Я такого не говорил, — напрягся солтыс. — Ну почему же. Только что сказали. Если Геральту что-то и далось от природы, помимо врожденного пристрастию к магичкам, то это хорошо подвешенный язык и колкий, пытливый ум. И сейчас ведьмак отчаянно пытался зацепиться за услышанное, дабы хоть на секунду и шажочек приблизится к правде. Ему даже начало казаться, что теперь-то он понимает, отчего глаза солтыса казались ему такими хитрыми, скрывающими какую-то не простую тайну. — Эх, вы. Молодые. Вырастете, а свой максимализм по-прежнему не знаете, куда девать! — солтыс вдруг расслабился и широко улыбнулся. Лицо прорезали сотник старческих морщинок. Каких-то по-стариковски добрых и лучистых. — Для своих лет вы имеете достаточно оптимистичные взгляды на жизнь, — бестактно заметил Белый Волк, — А при этом, как я понимаю, ведете почти затворнический образ жизни. Мало где появляетесь, почти не показываете лица. Сидите тут, во мраке. Но, насколько вижу, живете не один. Солтыс рассмеялся. — Затворнически! Эвона как! — повторил он за Геральтом с долей насмешки, но без отрицания, — А живу я и впрямь не один. С дочерью и внучкой! Видишь, порядок какой. Иначе все бы тут давно уже похерено было, да в пыли сгнило. — И то правда, — Ривянин коротко оглянулся, — Хата хороша. Деревянные половицы были чистыми, казались даже свежими. Стекла в окнах передавали пейзаж с такой точностью, словно их, этих самых стекол, и вовсе не было. Протяни руку и ни на что не наткнешься — сразу конечность на улицу выставишь. В другой комнате на стене висел ковер. Еще две кровати. Дубовый сундук, обшитый с двух сторон кожей и мехом. Еще чуть дальше расположился стол. На нем свеча, горшок с какой-нибудь похлебкой, правее — печь. Вокруг нее, по правде сказать, пол был весь в гари и копоти. Да такой, которую, видать, уже не отмыть. И, все же, в доме было очень уютно, тепло и чисто. — Ну-с, раз уж зашел, давай знакомиться. Твое имя я слыхал, а вот ты мое – нет. Меня Кабурой звать, — староста протянул руку — кость, обтянутую морщинистой желтоватой кожей и громадную кисть с широкими, длинными пальцами, но аккуратно стриженными и чистыми ногтями. — Геральт, — ведьмак протянул ладонь в ответ, думая, что не будет слишком крепко сжимать трясущуюся руку изнеможенного жизнью старика. Потому лишь едва-едва обхватил пальцами ладошку Кабуры, совсем не успев понять, что произошло. И только через мгновение осознал, как сильно ошибался. Потому как то, что сделал старик, и рукопожатием назвать было трудно, тем более — дружеским. Самый настоящий захват. Мертвая хватка. Почти как в камень запечатать. Все равно, если бы тролль схватил тело хрупкой девы, сжимая его в кулаке. Медальон на широкой груди затрясся все еще мелкой, но уже более ощутимой дрожью. Когда контакт был разорван, солтыс задумался. — Поешь? — сказал он. — Благодарю. В таверне поел, — растянул рот в улыбке Белый Волк, при этом очевидно вытягивая правый уголок губ к щеке больше, чем второй. Но кривизны сельский старик не заметил. Или сделал вид. — Ну так вот что, Геральт. Дам-ка я тебе коня. Нечего пешим тут, значится, ходить. Нам лишние трупы не нужны. Ты, конечно, ловкач. С мечом хорошо, видно, управляешься. Да только береженного и Бог бережет. И нечисти тут много какой разгуливает. Особенно в темное время. Что не тропа, так десять утопцев на квадратный метр! — в глазах мужчины метнулся огонь. Самый нечистый и яростный блеск. Как будто кто-то саблей взметнул в воздухе, снеся сразу двадцать голов. — Что ж. Буду искренне благодарен, — ведьмак сделал шаг назад, одурманенный туманом предрассудков. — Выбери себе любого на заднем дворике. И ступай себе. На том они и попрощались. Выйдя из хижины, Нимана ведьмак не обнаружил. Но и беспокоиться поводов не видел. В конце концов, известный Балавикенский мясник привык работать в одиночку. Так к чему изменять привычкам?! Он ехал быстро, с ветерком. Наслаждаясь каждым метром, оставленным позади. На сильном, здоровом, по-настоящему богатырском рыжем коне. И ничего не казалось прекрасней этих мгновений. Никакие ласки распутных девиц, ни холодное пенистое пиво в жаркую пору, ни прошлогодний зимний визит в Каэр Морхен. Ничего. Разве что только… Запах. Ее запах. Крыжовника и… Мысли вдруг начали уносить ведьмака очень далеко. Уносить вихрем черных, как смола густых волос. Гневного, яркого, пожалуй даже скверного, но такого любимого характера. — Стерва она у тебя, дружище. Стерва! — говорил Ярпен когда-то. Когда-то очень давно, в зловонном стареньком трактире на окраине Скеллиге. И отчего-то именно сюда, именно в эту секунду прошлого веяние мыслей привело Геральта. Он не успел заметить, как из светлых полей, чистых тропинок и ухоженных домиков оказался снова в болотной топи. И едва не обомлел, поняв, что привел коня прямиком к домику Амори. Точнее, к дому ее тетки. Встав на пороге, охотник за чудовищами нерешительно потупил взгляд на дверь. Вопросы терзали его голову: зачем он тут? Что привело сюда — какая такая незримая сила? А, может, думая о Йен, он ехал к этому месту осознанно? Если кто-то на этой планете и мог понять Белого Волка, то им бы стал кто угодно. Только не сам Волк. Дверь скрипнула, отворившись вовнутрь. — Входи, ведьмак, — послышался знакомый голос девушки. Ривянин прошел в помещение. Там, как и подобает, сильно, удушливо пахло травами. Но на этот раз куда приятней, нежели в прошлый. — В окно смотрела? — мужчина оглянулся, едва ли поворачивая голову. Амори не было видно. — Я знала, что ты придешь, — апатично, слегка растягивая слова, тихо проговорила знахарка из соседней комнаты, — просто чувствовала. Потому даже дверь закрывать не стала. Травница сидела в углу комнате, на стоге сена. Длинной алебастровой юбке не хватило сантиметра, и она бы прикрывала босые ноги вяжущей девочки. Геральт остановился у порога. Он смотрел на нее, смотрел… На низко склоненную голову, но белоснежные волосы, на тонкие пальцы в царапинах, на худенькие ручки. Смотрел, не отрываясь. Смотрел, как зачарованный. Не шевелясь. Затаив дыхания. Смотрел и не понимал, зачем пришел. А она будто и не замечала взгляда. Сидела себе, не показывая лица, и вязала. Аккуратно, с упоением, следя за каждым проделанным штришком. — Зачем ты пришел, Белый Волк? Ее голос — как завывание вьюги. Тоскливый, плавучий, мерный. А сама она — зима. Снежная, холодная, беспощадная. Но чертовски красивая! — Что с той женщиной? — Она ушла, — спокойно ответила травница, — сразу, как оправилась. Повисла тишина. Тишина, в которой позвякивание ударяющихся друг о дружку спиц казалось невыносимо громким и досаждающим. — Послушай, Амори, — не выдержал Геральт, — я хочу поговорить с тобой. Но о разговоре этом знать не должны. — Говори, — без интереса ответила знахарка, не отрывая глаз от пряжи. — Мне нужны гарантии. Гарантии, что об этом будут знать только два человека. Те, какие сейчас, в эту самую минуту находятся в этой самой комнате — только ты и я! — Никаких гарантий, Белый Волк, — Амори вдруг подняла глаза. Холодные, пронзительные, прищурившиеся. Окутанные белыми ресницами, как веточки инеем, — тебе придется смириться с этим. — Хорошо. Я смирюсь. Я сделаю это и расскажу тебе все, как есть. Доверившись целиком и полностью. Но запомни: стоит тебе проболтаться, и я… — Не нужно запугивать меня, мясник из Балавикена, — вьюга вдруг стала не просто завывать. Она делала это куда яростней, рассерженней, — если тебе есть, что сказать, и ты вдруг решил доверить это мне — говори. Если же тебя мучают предрассудки и ты сгораешь в огне нерешительности — уходи. За язык тебя не тянут и о твоих рассказах, стоя на коленях, тут не молят. Уходи, если в тебе и правда есть хоть капля неуверенности, — повторила она и, как ни в чем не бывало, моментально успокоившись, опустила голову, продолжая вязать. Ведьмак стоял на том же месте, по середке комнаты. И не знал, что возразить. Стало быть, делать этого было не нужно вовсе. Геральт был достаточно умен и мудр, чтобы знать одну простую истину: один из самых причудливых даров жизни, а так же величайших талантов человека — это умение промолчать в нужный момент. Даже если говорить нестерпимо хочется. Даже если язык чешется так, что хоть отрезай его. Даже если совсем неимется… Промолчи. И потом ты поймешь, что цена молчанию этому была на вес золота. — Мне кажется, здесь происходит что-то неладное, Амори. Что-то очень нехорошее и неправильное. Если девка пропадет в селе, этим никого не удивить. Особенно в наше время. И даже если это случится с двумя, а то и тремя. Но, послушай… Прошу, поверь мне. Здесь нечто совсем другое, я уверен! — мужчина отчаянно искал слова, которым целительница бы поверила. Потому что нутро ведьмака подводило крайне и крайне редко, а сейчас оно говорило только одно: если кто и может помочь ему, то лишь Амори. Что-то внушало доверие именно к ней. Какие-то невидимые флюиды, совместимые с естеством Геральта, безумно влекли его к этой девушке. К этому ребенку… — Я знаю, Волк. Не ищи слов. Не отчаивайся. Не лезь из кожи вон, чтобы объяснить. Я и так все прекрасно знаю, — уже смягчившимся голосом заключила Белоснежка. Честность за честность. — Ты не думаешь, что я… — ведьмак подошел ближе. Мягкими, кошачьими шажками, плавно переставляя ноги. Одну за другой, одну за другой… А в груди поселился дикий зверь. Должно быть, это и был одинокий волк. И он выл. Все сильнее и безрассудней по мере приближения к Амори. — Мутант? Кровожадный убийца? Величайшее зло на планете? — травница опять подняла голову, но на этот раз отложила пряжу. Слова ее не обошлись без ноты насмешки, — Нет, Геральт. Я так не думаю. Я хорошо чувствую людей. И если бы увидела хоть одно черное пятно в твоей душе… И на порог бы тебя не пустила. — В моей душе полным-полно черных пятен. Едва ли она не вся покрыта мраком. — Мы говорим о разных пятнах, Белоголовый. Садись рядом. Вот сюда, — Она похлопала по полу — местечку параллельно себе. Достаточно близкому, чтобы дотянутся рукой, — И помни: я предлагаю тебе сесть, Геральт. Только сесть рядом.